Когда она наконец уснула, я решилась рассмотреть содержимое таза. Ничего особенного: обрывки внутренностей, по виду как потрошки. Я не могла отвести от них взгляда. Они так и притягивали меня, так и хотелось разглядеть, что же породила моя жалость. Красный комок не крупнее ореха. Посередке бледный, просвечивающий контур, напоминающий лапу чудища или рыбы, если, конечно, существуют рыбы с лапами. Крошечная саламандра, волшебный дух огня. Огня, которому пожертвовали этот росток, ведь он был еще не живой, не более живой, чем семечко. Вдруг вспомнились слова из Библии, которые читала миссис Эванс.
Несколько часов спустя башмаки Чарли затопали на лестнице, и вот он уже кричит от дверей: что там с ужином? Я вышла к нему с дочкой на руках:
– Не входи.
– Ты что, не пускаешь меня в мой собственный дом? С какой стати? – с раздражением спросил он. – Пусти меня!
– Грета здесь. В нашей постели.
– С клиентом? Мы что, открыли бордель?
Нервы у меня были на пределе, и, когда он обозвал мою подругу шлюхой, я не выдержала и залепила ему пощечину.
– Да что ты знаешь? – заорала я, удивляясь самой себе. Он выдал мне ответную оплеуху. И ударил бы еще, но заплакала Аннабелль.
– Папа! – захлебывалась она жаркими детскими слезами. – Папа!
Чарли нетвердой походкой направился вглубь дома. Вернулся.
– Ладно, уйду я, миссис Джонс, пока опять на тебя не набросился.
– Чарли…
– Я ухожу. – И он зашагал вниз.
– Папа! – прорыдала Аннабелль, и голос ее эхом разнесся по лестнице. – Мышка, папа!
Чарли резко остановился. Странно, что не схватился за сердце, ведь именно в него пришлось попадание.
– Мышка?
Это была их игра с Аннабелль – Чарли рассказывал дочери истории про зверушку по имени Усатик, что обитает у него в кармане.
– Папа?
Мы обе не стали скрывать радости, когда Чарли развернулся и затопал обратно. А он уже улыбался вовсю и шарил в кармане – жилище Усатика.
– Попался! – И вот уже следа не осталось от недавней ярости.
Усатик выпрыгнул из кармана, пальцами Чарли пробежался по руке дочери, нырнул в мягкие локоны, скользнул по спине и был таков.
– Смотри! – Чарли показал себе под ноги, но Усатик уже исчез. – Убежал, – сказал Чарли.
Аннабелль заливалась счастливым смехом. Мы всегда могли рассчитывать на эту незатейливую игру.
– Еще!
Я пошептала ей на ушко, опустила на пол и подтолкнула к двери квартиры. Если позовет, услышу. Но дверь прикрою: незачем малышке видеть, как ее отец уходит из семьи. Исключительно по моей вине.
– Мама! – пискнула дочь из-за двери.
– Кто тебе позволил распускать руки? – сурово вопросил Чарли.
– А кто позволил тебе обзывать Грету ШЛЮХОЙ?
– А кто же она? Я сам видел, как она шлялась по улицам в этой своей нижней юбке.
– Почему же ничего мне не рассказал?
– Да во всех кабаках в курсе, что твоя Грета порченая. Да еще и при ребенке.
– Этот ребенок тоже здесь.
Муж выругался. След от моей ладони алел на его щеке, глаза потемнели.
– Тут явно дьявол постарался, – произнес он потерянно.
– Чарли… – Я перешла на шепот – на случай, если соседям вздумалось подслушивать.
И выложила ему все как есть. О том, что сделала. О выскабливании. О крови. О тазике с его содержимым.
– Вот же черт!
Лицо Чарли исказилось от страха. Мы так и стояли перед дверью в квартиру.
– Ты что, надумала дьявола тешить? А как полиция узнает?
– Грета так умоляла.
– Если она станет умолять тебя облиться керосином и поджечь себя, ты согласишься?
– Это был единственный способ спасти ее. И ребенка.
– Но это неправильно!
– А что правильно? Если бы я отказалась, она сделала бы это сама. Корсетной спицей.
– Вот пусть бы и делала сама. Хочешь полицию приманить и лишиться всего? Всего, чего мы добились?
– Она бы умерла, как ты не понимаешь? А полиции на все плевать. Эвансов они ни разу не посетили. И нас тоже не побеспокоят. Повод уж больно мелкий.
– Так вот, значит, чем вы занимались на Чатем-стрит?
– Тебя не касается. Это только женские дела.
