За стеклом простиралась мрачная индустриальная окраина Сан-Франциско, напоминавшая родной Синклэру автомобильный Детройт; из окон машины вылетал табачный дым и голоса, а из диска Леннона, который кто-то поставил в мой CD player, — старая, со стершейся позолотой, но не потерявшая актуальности песня:
Дали десять лет за две
Он сидит теперь в тюрьме
Убивал бы во Вьетнаме
Отправлял к едреной маме
Или служил бы в ЦРУ —
Тогда б не кинули в тюрьму
За нас за всех сидит он,
Без детей и без жены, Синклэр Джон.
Оставь его в покое, выпусти его, сэр
Пусть будет свободным Джон Синклэр
Как странно порой объединяются несопоставимые, несоизмеримые вещи, обращаясь в асимметричный ассортимент, в котором одновременно видится и многозначное все, и
Что может быть общего между итальянской сенаторшей Леви-Монтальчини и авангардной американской композиторшей Мариан Амахер, которой мой преждевременно умерший друг
Этот рок-фестиваль, три дня песен, пива и брошенных на траву покрывал, был организован в 1994 году в честь двадцатипятилетия Вудстока, прошедшего в 1969 году.
«Вудсток 94 — это было нечто, бесспорно» — пишет мне художница Сильвия Болл, как-то выставившая свои «Сигарные акварели», с тщательно вырисованными овальными сигарными лейблами, в галерее У. Д.
«Результатом хипповства стал хаос — и несколько украденных настенных росписей со знаменитой стены.»
Под «стеной» имелся в виду опоясывающий огромное пространство фестиваля и расписанный художниками яркий забор — курировавшийся У. Д. арт-проект. «Мариан Амахер была похожа на ведьму» — рассказывал он, когда мы с ним, удобно устроившись на передних сиденьях, курили в машине. «Такая страшная на лицо седовласая ведьма с кошмарным характером, не подпускавшим к себе. Но у нее были сверхоригинальные проекты, идеи, даже, я бы сказал, гениальность — и полное отсутствие звонких монет.»
Я, затаив дыхание, слушала, только чтобы все мгновенно забыть, а после смерти У. Д. неожиданно заинтересоваться.
«Она работала с пространством, электроникой, дронами» — продолжал он. «Как я люблю дроны! Знаешь, что это такое?»
«Нет, я не знаю, что это, дорогой У. Д., до сих пор. Ты там слышишь меня?»
«Ну я и дал ей восемь тысяч, тогда я еще был богат.»
«Может быть, звуковые скульптуры Мариан Амахер соединят нынешний и нездешний миры?»
«Она взяла деньги и куда-то пропала. Надеюсь, они ей помогли.»
Я пошла на концерт. В зале было темно: по потолку шарились светлячки; как прожекторы со смотровой вышки, метались лучи; беглецами шарахались пятна. Усиленный колонками звук был такой запредельный, что голова начинала зудеть и казалось, что из нее извергается скрежет и треск.
— Сигналы из космоса, голоса из прошлого, музыка будущего, предсмертные крики, гроза. Шумы, шорохи, бесовский шабаш.
…
С разметанными волосами Амахер носилась по залу, управляя процессом.
«Она озабочена не столько тем, что испытывает слушатель во время прослушивания ее шумового шедевра, сколько своеобразным послевкусием, которое она сознательно выстраивает и создает. Для нее важно то, что остается в воздухе после того, как обесточен звуковой пульт, после того, как отзвучало произведение, после того, как погасли огни.
Экспериментируя не только с акустикой архитектуры и музыкальными инсталляциями, но и человеческой психологией, она пытается найти способы, которыми люди могут быть транспортированы, при помощи ее звука, в иное пространство» — делится впечатлениями искусствовед.
Но что же объединяет Леви-Монтальчини и Амахер, чье имя залинковано на сайте ростовского журналиста и меломана Игоря В.
Так же завешивала окна и будущая нобелиатка Леви-Монтальчини во время войны.
Еврейка, она пряталась от нацистов, но не оставляла науку.
Я не знаю, как ответить на этот вопрос.
Когда-то мозг мой полнился грибницей многозначительных нитей, а теперь там — одновременно
Восстанавливая ассоциативную связь («Амахер — Леви-Монтальчини — Примо Леви — Чезаре Павезе»), вынесенную в название утерявшего фрагменты файла (что я тогда, несколько лет назад, имела в виду; что же хотела сказать?), вспоминаю лишь очевидное: Амахер дали награду за ее названные в честь Леви-Монтальчини музыкальные вариации — и одному Богу известно, почему она их так назвала.
