– Чёрт, что же делать-то? – растерянно проговорил Александр. Такое развитие событий он, почему-то, упустил из виду, скорее всего, из-за спешки в принятии решений и незнании дипломатических тонкостей. В его плане всё было хорошо: он пробирается в посольство и всё, безопасность. Немцы его не достанут, а свои примут с распростёртыми объятиями, едва узнав такую важную информацию и угрозу для товарища Сталина. Боже, какая наивность! Как можно было забыть такие важные вещи, как пакт Молотова-Риббентропа, тесная дружба после раздела Польши и совместный парад в Бресте? А свои криминальные подвиги, которые он совершил? Да, это было сделано вынужденно, но кого такое волнует кроме него? Неудивительно, что немцы в ярости и выкатили претензию посольству. Теперь это понятно, но что ему-то делать? Если соотечественники его выдадут, то сначала он попадёт в тюрьму, а потом, может, и в концлагерь… А уж если его «друг» Гюнтер подсуетится, то его домом надолго станет пыточная в гестапо. Выжмут из него всё что захотят и пристрелят… или повесят… на рояльных струнах, как заговорщиков 20 июля.
Тут он вздрогнул, словно наяву почувствовав, как тонкая проволока сжимает его шею.
Нет, нельзя ему опять к немцам… Никак нельзя!
– Вообще-то есть одна возможность… – вернул его внимание к себе голос Мережкова.
Александр вопросительно и с надеждой на него уставился.
-..Но этот вариант не идеальный. Много подводных камней и результат неочевиден. – закончил свою мысль Мережков.
– Какой же? – с возродившейся верой в жизнь и свободу, спросил Саша.
– Мы объявим вас нашим соотечественником. Эмигрантом из царской России, сыном какого-нибудь белого офицера или генерала, который осознал заблуждения своих родителей и решил вернуться на Родину. Скажем, что вас преследовали, и вы были вынуждены сделать всё то что сделали. По-русски вы говорите чисто, без акцента, хотя иногда вставляете какие-то странные обороты… А потом примете наше гражданство и мы постараемся отправить вас в Москву. Это если всё получится. Вот только чем сложнее план тем больше шансов что он провалится… – Мережков вздохнул. – Немцы могут заартачиться и отказаться поверить в эту историю. Или в Москве откажутся санкционировать эту операцию. Сегодня вечером со мной свяжутся и сообщат решение. А пока вы побудете здесь. Ваши сведения про Зорге и, якобы, войну с немцами, мы здесь проверить не можем. Я, конечно, постарался заинтересовать руководство, но решать выдать вас или отправить в Москву, будут в Кремле. Скажу откровенно, у вас, Дитрих, очень слабые аргументы и почти нет доказательств. Поэтому советую, если вспомните что-то, что мы сможем проверить, то сразу говорите. Это будет на пользу, прежде всего, вам самому. Всё что вы мне наговорили… 22 июня 1941 года, план «Барбаросса», план «Ост».. пока это всё слова, сами понимаете..
Александр угрюмо кивнул. Действительно, с точки зрения Мережкова, так оно и есть. Как будто все эти сведения высосаны им из пальца. Для чего? Например, поссорить рейх и СССР по заданию… ну, скажем, английской разведки… или французской. Кстати, недавно же на Родине прошла Великая чистка, поснимали с постов, расстреляли и сослали кучу людей и многих обвиняли именно в работе на иностранные разведки. Столько щепок разлеталось при такой рубке леса… Как бы не стать одной из них.
– Значит, придётся ждать вечера?
Мережков молча кивнул.
– Не люблю ждать и догонять… А сейчас от меня уже ничего не зависит… Чёрт, как ласково встречают людей на Советской земле… – с горечью прошептал Саша.
Мережков услышал и тут же его голос стал таким холодным, словно морозный воздух на Северном полюсе:
– Очень вам советую выбирать выражения и следить за своим языком, герр Краузе! Иначе для вас могут быть последствия. И довольно неприятные! До свидания, герр Краузе!
Он встал и больше ничего не сказав, вышел из комнаты, оставив Александра в мрачном настроении. Саша же, посмотрев в окно, глухо выругался и лёг в кровать, снова закутавшись в тёплое и уютное одеяло. Не прошло и десяти минут, а он уже спал под размеренный и усыпляющий звук дождя.
Адольф Гитлер. Вечер, 8 апреля.
