Какое-то время мы молчали. Он наклонился ко мне, словно хотел меня утешить. Его молочная, теплая доброта омывала мне плечи, как вода в ванной. Это было больше, чем я заслуживала.
Я, глядя в пол, сказала:
– Пожалуйста, не рассказывайте об этом своей подруге.
Генри покачал головой:
– Что вы, я об этом и не думал.
На следующий день после Рождества я поехала домой к Стрейну, слушая на полной громкости Фиону Эппл и подпевая, пока не запершило в горле. В центре Норумбеги я съехала пониже на сиденье, остановила машину на библиотечной парковке напротив его дома и подбежала к его двери, пряча свои узнаваемые волосы под капюшоном, – навязанных Стрейном предосторожностей я придерживалась так долго, что продолжала соблюдать их на автомате.
Войдя в дом, я увернулась от его объятий и не смотрела ему в глаза. Я боялась, что он знает о том, что я сказала Генри. Генри мог рассказать это своей подруге, а подруга – кому-то еще из Броувика; сплетня легко могла дойти до Стрейна. Я знала, что это невозможно, но наполовину верила, что Стрейн знает о каждом моем слове и поступке, что он способен заглядывать в мой разум.
Когда он неожиданно протянул мне завернутый в упаковочную бумагу подарок, я поначалу не решалась его принять, боясь, что это ловушка и, открыв коробку, я найду записку со словами: «Я знаю, что ты сделала». Раньше он никогда ничего мне не дарил на Рождество.
– Ну же, – со смехом сказал Стрейн, вкладывая мне в руки подарок.
Я посмотрела на него – это была коробка из тех, в какие обычно кладут одежду, завернутая в плотную золотую бумагу и перевязанная красной лентой каким-то упаковщиком из магазина.
– Но я тебе ничего не купила.
– Я этого и не ждал.
Я разорвала бумагу. Внутри лежал теплый темно-синий свитер с кремовым исландским узором вокруг шеи.
– Вау. – Я достала его из коробки. – Обалдеть.
– Похоже, ты удивлена.
Я натянула свитер через голову.
– Не думала, что ты обращаешь внимание на то, как я одеваюсь.
Какая глупость. Конечно, он обращал на это внимание. Он знал обо мне все – все, чем я когда-либо была и буду.
В кои-то веки обойдясь без яиц и тостов, он приготовил нам пасту с томатным соусом и поставил наши тарелки на стойку, разложил столовые приборы и сложенные салфетки, как на свидании. Он спросил, какие занятия я собираюсь посещать в следующем семестре, и, вопреки обыкновению, не стал критиковать описания курсов и списки литературы. Когда я рассказала ему о своих экзаменах и сочинении, которое написала к занятию Генри, он меня перебил.
– Это тот преподаватель, – сказал он. – Специализируется на британской литературе, родом из Техаса? Это он. Его жена – новый психолог, которого наняли для школьников.
Я сильно прикусила язык:
– Жена?
– Пенелопа. Только из аспирантуры, она лицензированный клинический соцработник – или как там называется такое образование.
Я перестала дышать, застряв между вдохом и выдохом.
Стрейн постучал вилкой по краю моей тарелки.
– Ты в порядке?
Я кивнула, заставила себя сглотнуть. «Я дружу с одним человеком оттуда». Дружу. Так он сказал. Или я неправильно помнила? Но с чего ему было лгать? Может быть, ему было так меня жаль, что он не хотел пускать в комнату даже мысль о другой женщине. Но он ведь упомянул о своей сестре – и потом, это бы значило, что он солгал еще до того, как я сказала, что меня изнасиловали. Так с чего ему было лгать?
Я спросила, какая она, – самый банальный вопрос, который только можно было придумать, потому что я не осмеливалась задать те вопросы, которые меня действительно интересовали: как она выглядит, умна ли, как одевается, говорит ли о нем? Но, хотя я сдержалась, Стрейн все равно знал. Он видел это во мне – видел, как я навострила уши, как ощетинилась.
– Ванесса, держись от него подальше, – сказал он.
Я поморщилась, изобразила возмущение:
– Ты о чем вообще?
– Будь хорошей девочкой, – сказал он. – Ты сама знаешь, на что способна.
После того как мы поели и положили тарелки в мойку, он остановил меня, когда я собиралась подняться по лестнице в спальню.
– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – сказал он. – Иди сюда.
Пока он вел меня в гостиную, я снова подумала: вот и все, теперь-то он меня и изобличит. Поэтому Стрейн и упомянул о Генри – он не спешил, заманивал в западню. Но, усадив меня на диван, он предупредил, что то, что он собирается сказать, звучит хуже, чем на самом деле, что это недоразумение, прискорбная случайность.
Однако то, что он сказал, настолько обмануло мои ожидания, что я перебила:
– Подожди, так дело не в том, что я в чем-то провинилась?
– Нет, Ванесса, – сказал он. – Мир не крутится вокруг тебя одной.
Он вздохнул, провел рукой по волосам.
– Прости, – добавил он. – Я нервничаю, хоть и не знаю почему. Если кто-то и проявит понимание, то это будешь ты.
