– Это сложная книга, – объяснил Стрейн. – Менее доступная, чем «Лолита». Такие романы требуют, чтобы читатель отдался им во власть. Ты должна прочувствовать его, а не пытаться понять. Постмодернизм… – Заметив на моем лице разочарование, он осекся. Я хотела новую «Лолиту».
– Дай я кое-что тебе покажу. – Он забрал у меня книгу, нашел нужную страницу и показал на строфу. – Смотри, кажется, это про тебя.
У меня перехватило дыхание, зарумянилось лицо.
– Правда, поразительно? – Он улыбнулся странице. – Ванесса, мой заласканный идол.
Он провел рукой по моим волосам, накрутил локон на палец. Багровая кайма, кленово-рыжие волосы. Мне вспомнилось: когда Стрейн показал мне поэму Джонатана Свифта, я сказала, будто ощущаю, что наши чувства предрешены. Тогда я говорила не всерьез – просто хотела показать ему, как я счастлива, как этого хочу. Но на сей раз, увидев на странице свое имя, я словно упала в пропасть, потеряла над собой контроль. Возможно, это и правда было предопределено судьбой. Возможно, как раз для этого я и была создана.
Мы еще склонялись над книгой, и рука Стрейна лежала у меня на спине, когда в класс вошел мистер Нойс – старый лысеющий преподаватель. Мы бросились в противоположных направлениях: я назад на свое место, а явно пойманный с поличным Стрейн – к себе за стол. Но мистер Нойс не выглядел обеспокоенным.
– Вижу, вы завели себе зверька, – со смехом сказал он Стрейну, будто ничего особенного не произошло.
Это заставило меня усомниться в том, что стоит так бояться, что нас поймают. Ну, узнали бы о нас в школе, и что? Это не конец света. Стрейна бы слегка пожурили, велели бы подождать, пока я закончу школу и достигну совершеннолетия.
Когда мистер Нойс ушел, я спросила Стрейна:
– А другие школьницы когда-нибудь делали это с учителями?
– Делали что?
–
Он поднял взгляд от стола.
– Такое случалось.
Он вернулся к чтению; новый вопрос обжигал мне язык. Прежде чем его произнести, я посмотрела на свои руки. Я воображала, что ответ написан на лице Стрейна, и не хотела его видеть. На самом деле я не хотела знать.
– А как насчет тебя? Ты делал это с другими школьницами?
– А ты как думаешь?
Я удивленно подняла глаза. Я не знала, что я думаю. Я знала, во что хочу верить, во что должна верить, но понятия не имела, как это вяжется с тем, что могло произойти за годы до меня. Он работал учителем почти всю мою жизнь.
Стрейн наблюдал, как я вслепую нащупываю слова, и на лицо его прокралась улыбка. Наконец он сказал:
– Мой ответ – нет. Если у меня и были мимолетные желания, то они никогда не стоили риска. Пока не появилась ты.
Я закатила глаза, пытаясь не выдать охватившей меня радости, но его слова разверзли мою грудь и оставили меня беспомощной. Ничто не мешало ему протянуть руку и взять все, что он пожелает. Я была особенной. Особенной. Особенной.
Я читала «Бледное пламя», когда в дверь постучала мисс Томпсон, – она проверяла, все ли на месте перед отбоем. Ненакрашенная, с собранными резинкой волосами, она просунула голову в дверной проем, увидела меня и вычеркнула из списка мое имя.
– Слушай, Ванесса. – Она вошла в комнату. – Не забудь отметиться перед отъездом в пятницу, ладно? Перед рождественскими каникулами ты забыла.
Она приблизилась еще на шаг, и я, загнув уголок страницы, закрыла роман. Я обнаружила в тексте новые следы своего присутствия, отчего у меня кружилась голова: город, в котором жил главный герой, назывался Нью-Уай.
– Как домашняя работа? – спросила мисс Томпсон.
Я никогда не спрашивала о ней Стрейна. Я не видела их вместе с хеллоуиновской дискотеки и помнила, как после нашего первого секса он сказал, что «давно не был ни с кем близок». Если они никогда не занимались сексом, значит, они просто дружили и у меня не было причин ревновать. Я все это понимала. И все-таки рядом с ней на меня находила какая-то злость. Меня тянуло намекнуть ей, что я сделала, на что я способна.
Я отложила «Бледное пламя», чтобы она увидела обложку.
– Это не домашняя работа. Ну, то есть, может, и домашняя. Это для мистера Стрейна.
Мисс Томпсон улыбнулась с раздражающим благодушием.
– Мистер Стрейн ведет у тебя литературу?
– Ага. – Я поглядела на нее из-под ресниц. – Он никогда вам обо мне не рассказывал?
Морщинки у нее на лбу углубились. Взгляд длился всего секунду. Не будь я настороже, я бы даже не заметила.
– Что-то не припомню, – ответила она.
– Удивительно. Мы с ним довольно близко общаемся.
Я смотрела, как на ее лице расцветает подозрение, смутное чувство, будто что-то не так.
На следующий день, пока Стрейн был на совещании, я села за его стол, на что в его присутствии никогда бы не решилась.
