Я видела свое тело сверху. Бледное, маленькое, как муравей, оно лежало на поверхности озера. Вода была уже выше моих ушей, она била мне по щекам, почти затекала в рот. Я почти тонула. Подо мной плавали чудовища, пиявки и угри, зубастые рыбины, черепахи с челюстями, способными перекусить лодыжку. Он продолжал. Он хотел, чтобы я кончила, даже если для этого пришлось бы стереть мне кожу до мяса. У меня в голове начала проигрываться пленка, череда образов проецировалась мне на веки: на теплой кухонной стойке поднималась хлебная закваска; по конвейерной ленте двигались продукты, а мама стояла над ней с чековой книжкой наготове; корни на таймлапсе углублялись в землю. Мои родители смывали с рук грязь, смотрели на часы, и ни один из них еще не решался вслух спросить: «Где Ванесса?» – потому что признание того, что я слишком задерживаюсь, принесло бы с собой первый укол страха.
Когда Стрейн лег на кровать и вошел в меня, направляя пенис рукой, пленка оборвалась. Мои глаза резко открылись.
– Не надо.
Он замер.
– Хочешь, чтобы я остановился?
Моя голова заметалась по подушке. Выждав секунду, он начал медленно двигать бедрами.
Волны уносили меня все дальше от берега. Его ровный ритм – туда-сюда-туда-сюда – снова запустил пленку. Неужели он всегда был таким тяжелым и медленным? Капли пота стекали с его плеч мне на щеки. Раньше все было по-другому.
Я закрыла глаза и снова увидела всходящее тесто, продукты, вечно движущиеся вперед, бесконечные пачки сахара, коробки хлопьев, головки брокколи и пакеты молока, исчезающие за горизонтом. «Заедешь за молоком?» Мама впервые дала мне поручение, и ей это понравилось. Возможно, из-за этого она даже меньше беспокоилась из-за того, что я взяла машину. Все будет нормально, я вернусь домой целой и невредимой. А как иначе? Ведь я покупаю молоко.
Стрейн застонал. Он опирался на ладони, а теперь упал на меня, запустил руки мне под лопатки, задышал мне в ухо.
Переведя дыхание, он сказал:
– Я хочу, чтобы ты кончила.
«Я хочу, чтобы ты остановился», – подумала я. Но не сказала этого вслух – не могла. Я не могла говорить, не могла видеть. Даже если я заставляла себя открыть глаза, я не могла сфокусировать взгляд. В голове у меня была вата, во рту гравий. Я хотела пить, меня тошнило, я превратилась в ничто. Он продолжал, но уже быстрее, а это значило, что скоро все кончится, осталось всего около минуты. Меня пронзила мысль – это изнасилование? Он меня насилует?
Кончая, он снова и снова повторял мое имя. Вынув из меня член, он перевернулся на спину. Все его тело было скользким от пота, даже предплечья и ноги.
– Невероятно, – сказал он. – Не ожидал, что мой день закончится вот так.
Я свесила голову с кровати, и меня вывернуло на пол. В паркет ударила струя рвоты. Это были пиво и желчь; от волнения я не могла есть весь день.
Стрейн поднялся на локтях и посмотрел на рвоту.
– Господи, Ванесса.
– Прости.
– Нет, все нормально. Все в порядке. – Он вскочил с постели, натянул брюки и обошел рвоту. Сходил в ванную, вернулся со спреем и тряпкой, встал на четвереньки и помыл пол. Я крепко зажмурилась. Пахло аммиаком и хвоей. В животе у меня еще урчало, кровать подо мной качалась.
Снова забравшись в постель, он больше от меня не отлипал, хотя меня только что стошнило. От его рук пахло чистящим средством.
– Ты оклемаешься, – сказал он. – Ты просто напилась. Оставайся здесь и проспись.
Его рот и руки исследовали меня, проверяли, что изменилось. Он ущипнул меня за ставший мягче живот, и в моей памяти всплыл обрывок воспоминания – возможно, просто сон: кабинет за его классом, я, голая, лежу на диване, а он, полностью одетый, осматривает мое тело с отстраненным интересом ученого, надавливает мне на живот, проводит пальцем по моим венам. Мне было больно и тогда, и сейчас. Тяжелый, с наждачными ладонями, он коленом раздвинул мне ноги. Как он мог быть снова готов? Пузырек виагры в шкафчике в ванной, моя слипшаяся от рвоты прядь волос. Он был сверху. У него было такое крупное тело, что, если бы он не поостерегся, то мог меня раздавить. Но он был осторожен, он был хорошим, он любил меня, и я этого хотела. Когда он в меня вошел, я по-прежнему чувствовала, что расколота надвое, и, скорее всего, буду чувствовать это всегда, но я этого хотела. Должна была хотеть.
Домой я вернулась только без четверти полночь. Когда я зашла в кухню, там меня ждала мама. Она выхватила у меня ключ.
– Это последний раз, – сказала она.
Руки мои висели плетьми, волосы растрепались, веки воспалились.
– Не хочешь спросить, где я была? – сказала я.
Она смотрела на меня, внутрь меня. И все видела.
– Если бы я спросила, ты сказала бы мне правду?
