СЕГОДНЯ повсюду, от Берлина до Владивостока, от Пеблса в Шотландии до Маттахамквехасета в Новой Англии, звучит один и тот же вопрос: «И что потом?» Повсюду мыслящие люди глядят в будущее и спрашивают, что оно сулит. Все более или менее сходятся в одном: с окончанием военных действий жизнь не станет такой, какой была до сентября 39-го. Прислушайтесь к любому разговору, и вы услышите что-нибудь вроде: «Попомните мои слова, после войны все будет иначе», или «Попомните мои слова, после войны все переменится», или «Попомните мои слова, после войны ничто не будет по-старому».
Вполне возможно, что все эти люди обсуждают будущее Европы, но не исключено, что они говорят обо мне. С 21 июля 1940 года немецкое правительство принимает меня в своей заслуженно популярной сети заведений для интернированных (напомните как-нибудь рассказать про тюрьму в пригороде Лилля, где я провел неделю — вот было времечко!), и сейчас все цивилизованное человечество задается вопросом: «Каким Вудхауз выйдет из каталажки? Будет ли это тот же забавный старикан, — спрашивает себя человечество, — что болтался тут последние лет шестьдесят, или нечто новое и неожиданное? Скажем, увеличится его лысина или останется тех же размеров? Станет он краше — если такое возможно — или подурнеет? Улучшится его фигура на казенных харчах или картофельная диета добавит ему лишний подбородок, губительный для классического профиля? Одним словом: чего ждать от Вудхауза?»
От такого вопроса не отделаешься пожатием плеч и равнодушным «Понятия не имею». Публика вправе требовать, чтобы от нее не утаивали столь важную информацию. Последнее время я немало размышлял по этому поводу. Иногда я думаю одно, иногда — другое. Изложу мои основные выводы.
Для начала расчленим Вудхауза на составляющие, как, вероятно, говорили себе в мае прошлого года пилоты немецких бомбардировщиков, сбрасывая бомбы вокруг моей виллы в Ле-Туке. Итак:
1. Вудхауз, человек.
2. Вудхауз, англичанин.
3. Вудхауз, кумир общества.
Здесь некоторые перемены определенно наличествуют, и я не знаю, насколько они понравятся обществу. Все зависит от того, сколько сладости и света оно может вынести.
В первые недели я так упрямо старался не поддаваться обстоятельствам, что явно переусердствовал с жизнерадостностью. Я сам это вижу. У меня развилась привычка с видом По-лианны улыбаться каждому встречному и восклицать «Доброе утро! Доброе утро! Какое чудесное утречко!» тем неунывающим тоном, который за пределами лагеря мало кто сможет выдержать. Если эта привычка сохранится и после войны, она будет очень сильно раздражать окружающих. Надеюсь лишь, что в переменившихся условиях все выправится само собой, и я вновь превращусь в старого ворчуна, чье утреннее приветствие больше походит на глухой рык загнанного леопарда.
Вопрос о моей внешности не представляется мне существенным. Верно, что, укладываясь каждый вечер в девять часов, я чрезвычайно похорошел от здорового сна. Лагерфюрер, проходя мимо меня на поверке, вынужден прикрывать глаза ладонью, а охранники, заглядывая через колючую проволоку, в панике перешептываются: «Ну вот, сегодня Вудхауз еще красивее! Сколько ж можно?! Это не опасно?»
Тревогу охранников можно понять. Эти честные малые боятся (и правильно боятся), что моя лучезарность поставит под угрозу безопасность водителей и пешеходов. Однако они забывают, что я в любой момент могу ее приглушить, если отращу бороду.
Многие из моих собратьев по плену заросли до бровей. Больно смотреть, как милое лицо давнего знакомца день за днем скрывается под натиском дремучего леса. Некоторые выглядят гаже остальных, но все — гаже некуда, и невольно жалеешь капрала, вынужденного будить их по утрам. Ничего себе начало дня!
Тем не менее им нельзя отказать в уме. Борода прибавляет человеку от двадцати до сорока лет; рано или поздно здешнее начальство телеграфирует в Берлин, что лагерь переполнен дряхлыми старцами, которых стоит выпустить, пока они еще способны выйти за ворота своими ногами. Борода полезна также, если решишь совершить побег. Полезно иметь при себе собственные джунгли, куда можно юркнуть от погони. Взвод немецких солдат, высланный на поиски интернированного Смита или интернированного Монагана в дебри их бороды, заплутает через первые же пять ярдов. «Темен девственный лес»[2], — скажут они себе и повернут обратно, пока не закончились вода и провиант. А ежели они и найдут беглеца, то примут его за доктора Ливингстона.
Так что готовьтесь увидеть бородатого Вудхауза.
