не бывает таких преданных сестер или служанок? Допустим, вы встретили бы
такую же нежную преданность слуги-мужчины, понравилось бы это вам так же, как поведение м-с Гладстон? Подумайте над тем, что я сказал.
Сам Райчандбхай был женат. Эти слова сначала показались мне проявлением
его бесчувственности, но они произвели на меня неизгладимое впечатление. Я
понял, что преданность прислуги в тысячу раз больше достойна похвалы, чем
преданность жены мужу. Нет ничего удивительного в преданности жены мужу, так
как они связаны неразрывными узами. Такая преданность вполне естественна. Но
чтобы отношения, исполненные такой же преданности, установились между
хозяином и слугой, требуется особое усилие. Точка зрения поэта все больше
нравилась мне.
Я задавал себе вопрос: как же в таком случае должен я относиться к жене?
Разве моя верность жене состоит в том, чтобы сделать ее средством для
удовлетворения моей похоти? Пока я раб вожделения, моя верность ничего не
стоит. Должен отдать справедливость жене: она никогда не была
искусительницей. Для меня поэтому не представляло никакой трудности принять
обет брахмачарии, если бы мне этого захотелось. Однако слабая воля и
чувственное влечение были тому помехой.
Даже после того, как я стал это понимать, я дважды терпел неудачу. Мои
неудачи объясняются тем, что мотивы моих попыток были низменного свойства.
Моей главной целью было не иметь больше детей. В Англии я читал о
противозачаточных средствах. В главе о вегетарианстве я уже говорил о
деятельности д-ра Аллинсона, пропагандировавшего контроль рождаемости. На
какой-то период его деятельность оказала известное влияние на меня. Но м-р
Хилл, бывший противником подобных методов и настаивавший на внутренних
усилиях в противоположность внешним средствам, т. е. на самоконтроле, произвел на меня гораздо большее впечатление, и со временем я стал его
убежденным сторонником. Не желая больше иметь детей, я стал стремиться к
воздержанию. Это оказалось бесконечно трудным. Мы стали спать отдельно. Я
решил ложиться спать лишь тогда, когда чувствовал себя совершенно измученным
после проделанной за день работы. Все эти усилия не давали, на первый
взгляд, существенных результатов, но теперь я вижу, что к окончательному
решению я пришел через совокупность этих отдельных неудачных попыток.
Окончательное решение я принял лишь в 1906 году. Сатьяграха еще не
начиналась; я и не подозревал, что она надвигается. Я занимался адвокатской
практикой в Иоганнесбурге, когда произошло "восстание" зулусов в Натале, вспыхнувшее вскоре после англо-бурской войны. Я считал, что в связи с этим
должен предложить свои услуги правительству Наталя. Предложение было
принято, о чем будет сказано в другой главе. Эта работа заставляла постоянно
думать о необходимости воздержания, и я, как обычно, поделился мнением на
этот счет со своими товарищами по работе. Я пришел к выводу, что
деторождение и постоянная забота о детях несовместимы со служением обществу.
Я должен был ликвидировать свое домашнее хозяйство в Иоганнесбурге, для
того, чтобы быть в состоянии нести службу во время "восстания". По истечении
месяца после того, как я предложил свои услуги, я вынужден был отказаться от
дома, столь заботливо мною обставленного. Я отправил жену и детей в Феникс, а сам возглавил индийский санитарный отряд, приданный вооруженным силам
Наталя. Во время трудных походов, которые нам приходилось совершать, меня
осенила мысль, что если я хочу посвятить себя общественному служению, то
должен забыть о желании иметь детей, о благосостоянии и должен вести жизнь
ванапрастха - человека, отказавшегося от домашних забот.
Делами, связанными с "восстанием", я занимался не более шести недель. Но
этот небольшой период времени оказался очень важным в моей жизни. Я в
большей степени, чем когда-либо ранее, начал осознавать значение обетов. Я
понял, что обет не только не закрывает доступ к действительной свободе, но, напротив, открывает его. До этого времени мне не удавалось достигнуть успеха
из-за отсутствия силы воли, неверия в себя и в милосердие бога. Поэтому мой
разум носился по бурному морю сомнений. Я понял, что, отказываясь принять
обет, человек вводит себя в искушение. Обет как бы служит ему средством
перехода от распущенности к действительно моногамному супружеству. "Я верю в
усилие; я не хочу себя связывать обетами" - это умонастроение слабости, и в
нем проявляется скрытое желание того, от чего надо отказаться. В чем же
трудность принятия окончательного решения? Давая обет убежать от змеи, которая, я знаю, укусит меня, я просто не делаю попытки убежать от нее. Я
знаю, что только лишь попытка может означать верную смерть, так как попытка
- игнорирование того очевидного факта, что змея ужалит обязательно. Таким
образом, тот факт, что я могу довольствоваться только попыткой, означает, что я еще не до конца уяснил себе необходимость решительного действия. Нас
часто пугают сомнения такого рода: "Предположим, мои взгляды в будущем
изменятся, как же могу я связывать себя обетом?" Но такое сомнение часто
