теперь пытаешься превратить моих сыновей в садху! Нет, украшения не будут
возвращены. И какое право ты имеешь на мое ожерелье?
- Но, - возразил я, - ожерелье подарено тебе за твое или за мое служение?
- Верно. Но твое служение в равной степени и мое. Я работаю на тебя день и
ночь. Разве это не служение? Ты взвалил на меня все, ты заставил меня
плакать горькими слезами, превратил в рабыню!
Удары были хорошо рассчитаны, и некоторые попали в цель.
Но я был непреклонен. Кое-как мне удалось вырвать у нее согласие. Все
подарки, поднесенные мне в 1896 и 1901 годах, были возвращены. Была
составлена доверенность, и драгоценности положены в банк для использования
их в интересах общины в соответствии с моими пожеланиями или пожеланиями
доверенных лиц.
Когда мне бывали нужны средства на общественные дела, я считал, что могу
взять требуемую сумму из этого фонда, оставив нетронутым основной капитал.
Деньги до сих пор находятся в банке, и сумма их постоянно растет за счет
процентов. Мы пользовались ими по мере необходимости.
Впоследствии я никогда не жалел о том, что передал драгоценности общине, и
по прошествии ряда лет жена тоже осознала мудрость моего поступка. Он спас
нас от многих искушений.
Я твердо придерживаюсь мнения, что человек, посвятивший себя служению
обществу, не должен принимать дорогих подарков.
XIII. СНОВА В ИНДИИ
Итак, я отплыл на родину. Корабль зашел по пути в порт острова св.
Маврикия. Стоянка была длительной, и я сошел на берег, чтобы ознакомиться
получше с местными условиями. В один из вечеров я побывал в гостях у сэра
Чарльза Бруса, губернатора колонии.
По прибытии в Индию я некоторое время разъезжал по стране. В 1901 году в
Калькутте собралось заседание Конгресса под председательством ныне покойного
мистера (впоследствии сэра) Диншоу Вача. Разумеется, я отправился на
заседание Конгресса и там впервые ознакомился с его работой.
Из Бомбея я выехал одним поездом с сэром Фирузшахом Мехтой, так как должен
был поговорить с ним о делах в Южной Африке. Я знал, что живет он
по-королевски. Ехал он в специальном, заказанном им салон-вагоне, и, чтобы
побеседовать, мне было предложено проехать вместе с ним один перегон. На
заранее условленной станции я подошел к салон-вагону и попросил доложить о
себе. С Мехтой ехали м-р Вача и м-р (теперь сэр) Чиманлал Сеталвад. Они
говорили о политике. Увидев меня, сэр Фирузшах Мехта сказал:
- Ганди, кажется, ничего нельзя сделать для вас. Конечно, мы примем
резолюцию, которую вы предложите. Но какими правами мы располагаем в своей
стране? Я думаю, что пока мы не обладаем властью в собственной стране, вы не
сможете добиться улучшения положения в колониях.
Я был поражен. М-р Сеталвад, казалось, был согласен с ним. М-р Вача бросил
на меня сочувственный взгляд.
Я пытался возражать сэру Фирузшаху, но такому человеку, как я, было
совершенно немыслимо переубедить некоронованного короля Бомбея. Я
удовлетворился тем, что мне разрешили внести на обсуждение свою резолюцию.
- Вы, конечно, покажете мне резолюцию, - сказал м-р Вача, чтобы
приободрить меня.
Я поблагодарил его и на следующей остановке вышел из вагона.
Мы прибыли в Калькутту. Организационный комитет устроил пышную встречу
президенту. Я спросил добровольца, куда мне идти. Он довел меня до
Рипон-колледжа, где разместилась часть делегатов. Судьба ко мне благоволила.
Вместе со мной в одном здании поселился Локаманья. Насколько помню, он
прибыл днем позже.
Локаманью, разумеется, нельзя представить себе без его дарбара. Будь я
художником, я нарисовал бы его сидящим на кровати. Таким он запечатлелся в
моей памяти. Из бесчисленного множества людей, заходивших к нему, припоминаю
лишь одного - ныне покойного бабу Мотилала Гхозе, редактора "Амрита базар
патрика". Громкий смех присутствовавших и разговоры о преступных делах
правящих кругов забыть невозможно.
Расскажу подробнее об обстановке, в которой работал Конгресс. Добровольцы
ругались друг с другом. Если вы просили одного из них сделать что-либо, он
перепоручал это другому, а тот в свою очередь - третьему и т. д. Что
касается делегатов, то они вообще были не у дел.
Я подружился с несколькими добровольцами и рассказал им кое-что о Южной
Африке; они немного устыдились своей бездеятельности. Я попытался разъяснить
им скрытый смысл служения обществу. Казалось, они поняли меня. Но дух
служения быстро не вырабатывается. Он предполагает в первую очередь наличие
желания, а потом уже опыта. У этих простодушных хороших юношей не было
недостатка в желании, но опыт совершенно отсутствовал. Конгресс собирался
раз в год на три дня, а остальное время бездействовал. Какой опыт можно было
приобрести, лишь участвуя в его трехдневных заседаниях? Делегаты ничем не
отличались от добровольцев. У них было не больше опыта. Они ничего не делали
сами. "Доброволец, сделай это. Доброволец, сделай то", - постоянно
приказывали они.
Даже здесь я столкнулся с проблемой неприкасаемости. Кухня тамилов была
расположена далеко от всех остальных. Делегаты-тамилы чувствовали себя
оскверненными лишь при одном взгляде постороннего на их обед. Поэтому для
