– Что за свинский город! А мы еще, как назло, застряли тут на вокзале! – говорил я спутнице. – Вот не повезло, особенно тебе… Ну да ничего, я устрою тебя в поезд. Доберешься до Царского, найдешь своего сенатора, который ждет не дождется гувернантку.
Выходит, это Россия?
В общем-то я ее плохо знал.
Да и не видел. Новгород, Ростов, Киев – где они и какие?
Нет, правда, где?
Я всего-то и видел Петроград, Москву, местечко Лиозно да Витебск.
Но Витебск – это место особое, бедный, захолустный городишко.
Там остались девушки, к которым я не смог подступиться – не хватило времени или ума.
Там десятки, сотни синагог, мясных лавок, прохожих.
Разве это Россия?
Это только мой родной город, куда я опять возвращался.
И с каким волнением!
Именно в этот приезд я написал витебскую серию 1914 года. Писал все, что попадалось на глаза. Но только дома, глядя из окна, а по улицам с этюдником не ходил.
Мне хватало забора, столба, пола, стула.
Вот сидит перед самоваром, откинувшись на спинку стула, дряхлый старик.
«Кто вы?» – спрашиваю глазами.
– Как? Вы меня не знаете? Никогда не слышали о проповеднике из Слуцка?
– О, в таком случае зайдите, пожалуйста, ко мне. Нельзя ли вас просить… Как бы это сказать?..
Как объяснить, чего я хочу? Вдруг он повернется и уйдет?
Но нет, согласился, усаживается на стул и моментально засыпает.
Видели портрет старика в зеленом? Это он.
Вот еще один старик проходит мимо нашего дома. Седой, смурной. С котомкой.
«Да может ли он открыть рот, чтобы попросить подаяние?» – думаю я.
А он и правда молчит. Просто входит и стоит у порога. Стоит и стоит. Если ничего не подадут, уходит, как пришел, без единого слова.
– Послушайте, – окликаю я его, – зайдите-ка ненадолго. Садитесь. Вот сюда. Какая вам разница – посидите, отдохните. А я вам дам двадцать копеек. Только наденьте молитвенные одежды моего отца и сядьте.
Видели моего молящегося старца? Это он.
Хорошо, если удавалось поработать спокойно. А то однажды попался тип – древнего и трагического вида, похожий на грозного ангела. Но я не мог выдержать больше получаса… Уж очень от него воняло…
– Спасибо, все, можете идти.
Видели читающего старика? Это он.
Я писал, писал, а кончилось тем, что как я ни противился пышной церемонии, но в один дождливый вечер оказался героем брачного обряда, под свадебным балдахином – точно как на моих картинах. Получил благословение – честь по чести.
Этому событию предшествовала длинная комедия. Вот как было дело.
Родителям и всей обширной родне моей… хм… никуда не денешься! – моей жены не нравилось мое происхождение.
Как же, отец – простой рабочий в лавке, дед…
А они… подумать только, они держали в нашем городе три ювелирных магазина. В витринах переливались всеми цветами радуги драгоценные кольца, броши и браслеты. Тикали всевозможные часы: от висячих до обыкновенных будильников.
Я не привык к такой роскоши, она казалась мне чем-то сказочным.
У них раза три в неделю пекли огромные пироги с яблоками, с творогом или с маком, от одного вида которых я чуть не терял сознание.
Их подавали на блюдах к завтраку, и все набрасывались на них в каком-то раже обжорства. У нас же дома стол походил на скудный натюрморт Шардена.
Ее отец лакомился виноградом, а мой – луком. Птица, которую мы позволяли себе раз в году, накануне Судного дня, у них не сходила со стола.
Дед ее, убеленный сединами длиннобородый старик, швырял в печку все написанное по-русски: книги, документы. Его возмущало, что внуки ходят в русскую школу.
Незачем, незачем! Все в хедер, все – в раввины!
Сам он только и знал, что молиться с утра до ночи.
А в Судный день[26] доходил до исступления.
Однако он был слишком стар, чтобы поститься.
Главный раввин разрешил ему в пост капельку молока.
Вот моя жена протягивает ему ложку. Лицо его в слезах, слезы стекают по бороде, капают в молоко.
Он в отчаянии. Молоко из дрожащей ложки едва смачивает губы – но это в пост!
Нет, хватит! У меня уже кружится голова.
Мать говорила моей невесте:
– Слушай, по-моему, он румянит щеки. Что это за муж – румяный, как красна девица! Он никогда не заработает на жизнь.
Но что делать, если дочь уперлась? Отговаривать бесполезно.
– Пропадешь ты с ним, доченька, пропадешь ни за грош.
– Художник! Куда это годится? Что скажут люди?
Так честили меня в доме моей невесты, а она по утрам и вечерам таскала мне в мастерскую теплые домашние пироги, жареную рыбу, кипяченое молоко, куски ткани для драпировок и даже дощечки, служившие мне палитрой.
Только открыть окно – и она здесь, а с ней лазурь, любовь, цветы.
С тех давних пор и по сей день она, одетая в белое или в черное, парит на моих картинах, озаряет мой путь в искусстве.
Ни одной картины, ни одной гравюры я не заканчиваю, пока не услышу ее «да» или «нет».
Так что мне до ее родителей или братьев? Господь с ними!
Ну а мой бедный отец…
– Пойдем, папа, пора на мою свадьбу.
Он, как и я, предпочел бы лечь спать.
Стоит ли связываться с такими важными птицами?
В дом невесты я явился с большим опозданием, весь синедрион был уже в сборе.
Жаль, я не Веронезе.
