Дом, в котором мы тогда жили, был построен по западному образцу, и в комнатах отсутствовали стоки для нечистот. Поэтому во все комнаты ставили ночные горшки. Мы с женой сами выносили и мыли их, не прибегая к помощи слуг или уборщиков. Служащие, которые вполне обжились в доме, конечно, сами опорожняли свои горшки, но служащий-христианин только что прибыл, и мы считали своим долгом убирать его спальню. Жена могла выносить горшки других квартирантов, но опорожнять горшок, которым пользовался человек, рожденный в панчамской семье, казалось ей невозможным. Мы ссорились. Она не хотела допустить, чтобы его горшок опорожнял я, но и сама не желала делать этого.
Мне вспоминается картина, как она, спускаясь по лестнице с горшком в руке, ругает меня, ее глаза красны от гнева, и слезы катятся по щекам. Но я был жестоким мужем. Я считал себя ее наставником и из-за слепой любви к ней изводил ее. Меня не удовлетворяло, что она просто выносит горшок. Мне хотелось, чтобы она делала это с радостью. Поэтому я сказал, возвысив голос:
– Я не потерплю такого безобразия в моем доме!
Эти слова пронзили ее, как стрела. Она выкрикнула:
– Оставайся в своем доме и отпусти меня!
Я потерял голову, и чувство сострадания оставило меня. Я схватил ее за руку, потащил беспомощную женщину до ворот, которые были как раз напротив лестницы, и стал отворять их, намереваясь вытолкнуть ее вон. Слезы текли ручьями по ее щекам, она кричала:
– Неужели тебе не стыдно? Можно ли до такой степени забываться? Куда я пойду? Здесь у меня нет ни родных, ни близких, кто бы мог меня приютить. Ты думаешь, что если я твоя жена, так обязана сносить твои побои? Ради Неба, веди себя прилично и запри ворота. Пусть никто не видит, какие сцены бывают между нами.
Я принял вызывающую позу, но чувствовал себя пристыженным и закрыл ворота. Если жена не могла меня покинуть, то ведь и я не мог оставить ее. Между нами часто случались перебранки, но они всегда заканчивались миром. Жена, с ее ни с чем не сравнимым долготерпением, неизменно оказывалась победительницей.
Теперь я в состоянии рассказывать об этом случае с известной беспристрастностью, так как он относится к периоду жизни, к счастью давно для меня закончившемуся. Я больше не слепец, не влюбленный до безумия муж и уже не наставник жены.
Кастурбай могла бы при желании быть со мной теперь столь же нелюбезной, каким я прежде бывал с нею. Мы – испытанные друзья, и ни один не рассматривает другого как объект похоти. Во время моей болезни жена была неутомимой сиделкой, неустанно ухаживая за мной без тени мысли о награде.
Случай, о котором я рассказал, произошел в 1898 г., когда я еще не имел никакого представления о брахмачарии. Это были времена, когда я думал, что жена – объект похоти мужа, что она предназначена исполнять его повеления, а не быть его помощником, товарищем и делить с ним радости и горе.
Только в 1900 г. эти взгляды претерпели коренное изменение, а в 1906 г. – окончательно оформились новые. Но об этом я собираюсь говорить в соответствующем месте. Пока достаточно сказать, что с постепенным исчезновением у меня полового влечения семейная жизнь становилась все более мирной, приятной и счастливой.
Пусть никто не делает вывода из этого святого для меня воспоминания, что мы идеальная супружеская чета или что наши идеалы полностью совпадают. Сама Кастурбай, пожалуй, не знает, есть ли у нее идеалы, независимые от моих. Даже теперь она, по-видимому, не одобряет многие мои поступки. Но мы никогда не обсуждаем их. Я не вижу в этом смысла. Она не получила воспитания ни от своих родителей, ни от меня, в то время когда я должен был этим заняться. Но она в весьма значительной мере наделена одним качеством, которым обладает большинство жен индусов. Вот в чем оно заключается: вольно или невольно, сознательно или бессознательно она считала себя счастливой, следуя по моим стопам, и никогда не препятствовала моему стремлению вести строгий образ жизни. Поэтому, хотя разница в интеллекте у нас велика, у меня всегда было ощущение, что наша жизнь есть жизнь полная удовлетворенности, счастья и прогресса.
В этой главе мне хочется рассказать читателю, как я работаю над книгой. Когда я начал писать ее, определенного плана не было. У меня нет дневника или документов, на основании которых можно было бы вести повествование о моих опытах. Пишу, подчиняясь воле духа. Я не располагаю достоверным знанием того, что дух направляет все мои мысли и сознательные действия, но, анализируя свои поступки, важные и незначительные, я чувствую, что все они направлялись Духом.
Я не видел Его и не знаю. Я верю в Бога, как верит весь мир, и, поскольку вера моя незыблема, считаю ее равноценной опыту. Однако определение веры как опыта означает отход от истины, и поэтому, пожалуй, правильнее сказать, что у меня нет слов, чтобы охарактеризовать свою веру в Бога.
