Теперь, по-видимому, несколько легче понять, почему я считаю, что пишу эту книгу так, как подсказывает мне Дух. Приступив к предыдущей главе, я озаглавил ее сначала как эту, но в процессе работы почувствовал, что, прежде чем рассказывать об опыте, приобретенном в результате общения с европейцами, необходимо написать нечто вроде предисловия, и изменил название главы.
А теперь, начав эту главу, я увидел перед собой новую проблему. О чем следует упомянуть и что опустить, говоря о друзьях-англичанах? Если не рассказать о нужных фактах, пострадает истина. А сразу решить, какие факты необходимы, трудно, поскольку я не уверен даже в необходимости написания этой книги.
Сейчас я более четко понимаю, в чем несовершенство всех автобиографий (когда-то давным-давно я читал об этом). Я сознательно не излагаю в этой книге всего, что помню. Кто может сказать, о чем надо рассказать и о чем умолчать в интересах истины? Какую ценность для суда представили бы мои недостаточные, ex parte[14] показания о событиях моей жизни? Любой дилетант, если бы он подверг меня перекрестному допросу, вероятно, смог бы пролить гораздо больше света на уже описанные мною события, а если бы допросом занялся пристрастный критик, то он мог бы даже польстить себя тем, что выявил бы «беспочвенность многих моих притязаний».
Поэтому в данный момент я раздумываю, не следует ли прекратить дальнейшую работу над книгой. Но до тех пор, пока внутренний голос не запретит мне, я буду писать. Я следую мудрому правилу: однажды начатое нельзя бросать, если только оно не оказалось морально нездоровым.
Я пишу автобиографию не для того, чтобы доставить удовольствие критикам. Сама работа над ней тоже поиск истины. Одна из целей этой автобиографии, конечно, состоит в том, чтобы дать моим товарищам по работе известное утешение и пищу для размышлений. Я начал писать книгу по их настоянию. Ее бы не было, если бы не Джерамдас и Свами Ананд. Поэтому, если я не прав, что пишу автобиографию, пусть они разделят со мной вину. Однако вернемся к теме, указанной в заглавии.
В Дурбане у меня в доме на правах члена семьи жили не только индийцы, но и друзья-англичане. Не всем нравилось это. Но я настаивал, чтобы они жили у меня. Я далеко не всегда поступал мудро. Мне пришлось пережить несколько горьких испытаний, но они были связаны как с индийцами, так и с европейцами. И я не жалею о том, что пережил. Несмотря на свои неудачи, а также неудобства и беспокойства, которые я часто причинял друзьям, я не изменил поведения, и все же между нами сохранились дружеские отношения. Когда мои знакомства с пришельцами становились в тягость моим друзьям, я не колеблясь порицал их. Я считал, что верующему надлежит видеть в других того же самого Бога, какого он видит в себе, и что он должен уметь жить вполне независимо среди добрых людей. А способность жить независимо можно выработать, не избегая таких знакомств, а идя им навстречу, проникнувшись духом служения и вместе с тем не поддаваясь их воздействию.
Поэтому, несмотря на то что дом мой во время Бурской войны был полон людей, я принял двух англичан, приехавших из Йоханнесбурга. Оба были теософами. С одним из них – мистером Китчином – вам представится случай познакомиться ниже. Их пребывание в моем доме часто стоило жене горьких слез. К несчастью, по моей вине на ее долю выпало много таких испытаний. Это был первый случай, когда друзья-англичане жили у меня в доме как члены семьи. Во время пребывания в Англии я проживал в домах англичан, но там я приспосабливался к их образу жизни, и это было похоже на жизнь в пансионе. Здесь дело обстояло наоборот. Друзья-англичане стали членами моей семьи. Они во многих отношениях приспособились к индийскому образу жизни. Хотя обстановка в доме была европейской, но внутренний распорядок был большей частью индийский. Помнится, мне бывало несколько трудно обращаться с ними как с членами семьи, но я могу с уверенностью сказать, что они чувствовали себя совсем как дома под моей крышей. В Йоханнесбурге у меня были более близкие знакомые среди европейцев, чем в Дурбане.
В моей конторе в Йоханнесбурге одно время служили четыре клерка-индийца, которые, пожалуй, были скорее моими сыновьями, чем клерками. Но они не могли справиться со всей работой. Невозможно было вести дела без машинописи. Среди нас знал ее только я один, да и то неважно. Я обучил машинописи двух клерков, однако они плохо знали английский язык. Одного из клерков мне хотелось сделать бухгалтером, так как нельзя было вызвать нового сотрудника из Наталя: ведь, чтобы приехать в Трансвааль, нужно было разрешение, а из соображений личного порядка я не считал возможным просить об одолжении чиновника, выдающего пропуска в Трансвааль.
