Рынок! Товарные отношения! Купля-продажа! Ни мои учителя, ни моя творческая юность не приучали меня к этому. Близится 125 лет со дня рождения Сергея Васильевича Рахманинова. Хочется нам познакомить с его операми мир. Но купит ли рынок этот товар? Однако слышу успокаивающий голос Сергея Васильевича: «Ничего, гениальная опера Моцарта „Дон Жуан“ — это совсем не плохо!» А что будет завтра? Какой товар пойдет? Как бы протолкнуть Прокофьева, Монтеверди, Глюка, наших современных композиторов?
Можно ли делать прогнозы на будущее, строить планы и все рассчитывать? Мозги подсказывают: нужно, можно, полезно. Жизнь же диктует свои законы, она полна неожиданностей, сюрпризов, противоречий. Так что я давно перестал загадывать. Бороться в утлой лодочке с бурным потоком, несущим тебя туда, куда он хочет оказалось бессмысленным. Можно только ориентироваться в деталях, реагировать на случайности, по возможности избегать очевидных опасностей, не бросаться головой в омут, но при этом быть готовым к радостным открытиям.
И вот мне позвонили из Твери. Просят поставить «Евгения Онегина» в местном филармоническом зале. Зал очень красивый, оснащенный услаждающим глаз музыканта всем мешающим органом. Много мест для любителей слушать музыку, но ни одного квадратного метра для сценического действия, ни одного выхода и входа для актера-певца. Словом, мне предлагают сварить картофельное пюре, не имея в распоряжении ни одной картофелины. А слушать в пушкинские дни оперу Чайковского в Твери очень хотят. Но разве услышишь биение сердца влюбленной девушки, не увидев, что она пишет роковое для ее жизни письмо? Спросите у Петра Ильича Чайковского достаточно ли его оперу только слушать? «Оперу надо и видеть», — ответил бы он. Но тверяки очень, очень хотят, очень, очень просят, очень, очень надеются… И я решил: раз я понадобился — надо соглашаться. Тверь просит, ждет, надеется. Тверь, Торжок — имения Вульфов, Полторацких, могила старушки Керн, родина С. Я. Лемешева…
И я поехал, не подозревая каким важным открытием для меня станет эта поездка. Открытием для души, открытием вечной, незыблемой, милой и незаменимой сердцу России. В Твери существует новое прекрасное здание для филармонических концертов. Его зал переполнен и на фестивале музыки Баха и Генделя, и на Днях современного джаза, и на вечере духовной музыки, так же, как на концерте знаменитого пианиста, вокальном цикле, вечере народной песни. Здесь так же, как и в Москве люди хотят сочувствовать восторженной любви поэта Ленского и сострадать участи русского Чайльд-Гарольда. Гуляя по берегу вечнотекущей Волги, они как бы отгородились от политических игр в стране: они организуют скромный, но милый музей в школе, где учился Лемешев, отделывают помпезный дом богатеев Вульфов, потому что там гостил Пушкин, не забывают и ухаживают за могилой Анны Керн, потому что вместе с великим поэтом «помнят чудное мгновенье»… А вокруг поля, леса, речки, кусты, озерца, расположенные в очаровательной, красивой и одновременно целесообразно мудрой по композиции мизансцене.
И я вспомнил, как на заре своей режиссерской деятельности я ходил в лес учиться композиции мизансцен, особенно массовых сцен, за которые потом меня очень хвалили. Советовал я ходить на уроки в лес и своим ученикам, но они только усмехались. В тот момент я был готов поверить, что устарел, отстал, но гуляя на склоне лет по окрестностям тверской губернии, я еще раз убедился, что есть в природе что-то вечное, всегда прекрасное и современное, как есть это и в классическом искусстве. Природа, как и классика, всегда нова, и способность понимать ее, а не улучшать, поправлять, разъяснять, осовременивать — высшее наслаждение. Когда я пишу, а вы читаете эти слова, все кажется банальным, но когда стоишь на берегу речки и смотришь на березку, припавшую к тополю, то сентиментальность превращается в любовь. И радуешься, не зная, то ли это березка, согнутая сильным ветром шелестит сладостно и тревожно своей листвой, то ли ветерок доносит откуда-то взявшиеся звуки фортепьянного концерта Рахманинова в исполнении самого Сергея Васильевича. И то и другое одинаково прекрасно и вечно. А иной новатор захочет выпрямить березку и поставить ее прямо, колонной, как стоят деревья (он видел в книжке!) в парке Версаля. Придет он с топором, начнет рубить — и зачахнет березка. «Беда!» — сказал по аналогичному поводу в театре Федор Иванович Шаляпин. «Беда», подумал я, представив, что кому-то придет в голову превратить русский лес с опушками, перелесками, ручейками в солидный английский или стриженный «под бобрик» французский. Впрочем, я люблю Россини не меньше, чем Мусоргского или Чеснокова.
