Запутанный клубок воспоминаний никак не дает мне разобраться в своей жизни или, точнее сказать, карьере. Говорю об этом смело, ибо никогда и нигде никому я не дал повод упрекнуть меня в карьеризме, т. е. в сознательной погоне за личным успехом, с корыстью и ущербом кому-нибудь и чему-нибудь. Никогда и никого я ни о чем не просил и свои личные интересы не отстаивал. Все делалось и создавалось согласно велению времени, дела, обстоятельств, необходимости, заслуг, потребности во мне и моих возможностях. Я не горжусь волей, целеустремленностью и, тем более, житейской мудростью. Обо мне беспокоились мама, папа, теперь — жена данные мне Богом и, конечно, меня всегда поддерживали доброта и здравый смысл окружавших меня людей. Вот и решил я написать краткую биографию своей карьеры, знакомство с которой может заменить путаный клубок жизнеописания всей книги.
Родили меня мудрые, законопослушные (послушные судьбе!) родители. Революция их самих и их родственников обобрала до нитки. Надо служить новому обществу? Пожалуйста! И отец написал книгу о новом правописании и стал директором Единой Трудовой Советской школы, отбросив мундир и шпагу инспектора частного реального училища. Мать рубила и шинковала капусту, варила картофель, который привозил отец из близлежащих деревень в обмен на венчальные наряды, туфли, меха, оставшиеся от прошлой жизни. Он чудом избежал отлова спекулянтов и ежедневных крушений поездов. Дед — священник, когда Советская власть решила отобрать у церкви все ее богатства, открыл большевикам все двери настежь и остался в церкви наедине с Богом.
В детстве я мало радовал родителей, и они смирились с тем, что их сын не гений, а обыкновенный мальчик, который плохо учился в школе. На никому не нужном в семье пианино мальчик сначала бил кулачками по клавишам, потом стал подбирать какие-то мелодии. Его отвели к знаменитой учительнице музыки Е. Ф. Гнесиной. Оказалось, что у мальчика — талант, есть слух и чувство ритма, но он ленив и заниматься не желал. Более того, все время проводил в церкви, которой странным образом был увлечен. Он бил в колокол, читал по церковно-славянски «часы», любил облачаться в стихарь и ходить с большой свечкой среди молящихся. Все это дискредитировало директора советской школы, но вместо того, чтобы запретить мальчику ходить в церковь, он купил ему билет на галерку Большого театра.
Вот тут и все началось. Мальчика почему-то в Большой театр и его филиал (тогда — экспериментальный театр) пропускали всегда без билета. В результате мальчик стал образованным музыкантом, но не исполнителем. Глядя в партитуру, он ясно представлял себе развитие театрального действия. Конечно, это было хорошо, но совершенно лишнее для того, чтобы нормально жить и зарабатывать на хлеб. Надо было работать. Так прошли три года учебы в фабрично-заводском училище и почти пять лет работы на химическом заводе. Мальчик повзрослел, узнал жизнь и… без всякого принуждения засел за книги в театральной библиотеке. Выяснилось, что без театра аппаратчику 5-го разряда химического завода им. Фрунзе жизни нет.
На экзамене на режиссерский факультет Театрального института председатель приемной комиссии Ю. А. Завадский после второго моего ответа на профессиональный вопрос сказал: «Этого надо брать без конкурса». Пять лет я проучился в ГИТИСе. Режиссеров для музыкального театра там тогда не готовили — видимо, ждали пока я стану профессионалом и заведующим кафедрой режиссуры музыкального театра. Это произошло в 50-х годах. А пока мы беззаботно готовились быть режиссерами. Нас этому никто не учил, ибо научить режиссуре нельзя (как когда-то сказал К. С. Станиславский). Мы учились наблюдая, споря, читая книги, ходя на спектакли и в музеи изящных искусств. Учились мы бесплатно, а когда закончили, всех послали на работу в разные театры.
Меня отправили в Горьковский (теперь — Нижегородский) оперный театр. «Не можете ли Вы порепетировать одну сцену с актерами?» — любезно и хитро попросил меня директор. «Могу!» — не задумываясь и нагло ответил я, хотя никогда в жизни с профессиональными актерами не репетировал, только наблюдал, как репетируют Л. В. Баратов, Н. П. Охлопков, В. Э. Мейерхольд и даже сам К. С. Станиславский. Через десять минут репетиции меня пригласили в кабинет директора, где был художественный совет театра, тайно подсмотревший мою репетицию. Мне сразу предложили поставить «Кармен», а потом «Фауста», а потом «Иоланту», «Евгения Онегина», «Ивана Сусанина», «Нижегородцев», «Чародейку», «Скупого рыцаря», «Снегурочку»… Я и оглянуться не успел, как государственная комиссия приняла на отлично мой диплом, в театре я стал штатным режиссером и, вскоре, по требованию всей труппы — художественным руководителем театра. Я и оглянуться не успел, как на мой очередной спектакль — оперы Серова «Юдифь» приехала из Москвы комиссия по Сталинским премиям во главе с П. А. Марковым и М. М. Морозовым и признала, что мой спектакль достоин высшей награды.
