Амос Тутуола создал свой собственный странноватый вневременной мир, в котором гармонично сосуществуют мифы и религиозные таинства Черного континента и hi-tec Запада. Сюжет «Моей жизни» типичен и для Тутуолы, и для мифологических сказаний: путешествия и приключения, всяческие существа и духи и неизбежный благополучный конец. Нетипично другое – взрывная ирония и абсурд, что лишний раз подтверждает репутацию Амоса Тутуолы как абсолютно оригинального писателя, мастера соединять несоединимое.
Я стал различать «худо» и «добро» только к семи годам от рождения, когда заметил, что у отца три жены, как и полагалось по тем временам, хотя теперь-то времена другие. Матушку отец взял в жены последней, но она родила ему двух сыновей, а первые две жены всё рожали дочерей. И вот рожали они отцу дочерей, а маму и брата и меня ненавидели, потому что мы с братом, как им правильно думалось, должны были сделаться после смерти отца главными наследниками отцовского достояния и правителями над всеми его домочадцами. Брату тогда было одиннадцать лет, а мне самому исполнилось семь, и я уже познал «худо» – из-за ненависти, – но «добро» еще распознать не успел.
Матушка вела мелочную торговлю – отправлялась всякий день поутру на базар, а вечером приходила обратно домой; или, если базар был очень далекий, возвращалась к вечеру на следующий день, как упорная труженица базарной торговли.
В те давние дни неизвестного года, потому что я был тогда еще маленький и не мог запомнить, какой шел год, Африку все время донимали войны, и некоторые из них назывались так: обычные войны, племенные войны, грабительские войны и войны из-за рабов – они полыхали в городах и деревнях, а особенно на больших дорогах и базарах во всякое время года и суток, или беспрестанно, и ночью и днем. Войны из-за рабов оборачивались бедой для любых африканцев от мала и до велика, потому что если их забирали в плен, то безжалостно продавали, как рабов, чужестранцам для насильственного угона в неведомые земли на рабский труд или на верную смерть – когда их приносили в жертву богам.
Но матушка вела мелочную торговлю, а поэтому бродила по окрестным базарам, и вот однажды она ушла на базар – за четыре мили от нашего города – и оставила дома два ломтика ямса (брату и мне), как делала всегда. В двенадцать часов по дневному времени, когда петухи прокукарекали полдень, мы с моим братом вошли в ее комнату, где она оставляла нам поджаренный ямс – а то на кухне его могли отравить две другие жены, которые с дочерьми, – взяли каждый по своему кусочку и без всяких промедлений принялись есть. Но пока мы ели в ее комнате ямс, другие жены сумели узнать, что война из-за рабов подступила к нашему городу и скоро вломится на городские улицы, а нам они об этом не сообщили – по ненависти – и убежали из города вместе с дочерьми, но, конечно, без нас, тайком и украдкой, хотя догадались, что нашей матушки нет и, значит, никто не придет нам на помощь.
А мы с моим братом, несмышленые малыши, еще не познавшие «худа» и «добра», стали плясать под вражью стрельбу в той самой комнате, где мы ели ямс, потому что наш город окружали горы с дремучими чащами из высоких деревьев, и страшные звуки вражьей стрельбы доносились до нас только гулким эхом, нисколько не страшным, а звонким и радостным. В общем, стали мы с братом плясать, как если бы нам послышалась веселая музыка.
Но враги все ближе подходили к городу, и веселое эхо обернулось стрельбой, а наши пляски – трясучим страхом, потому что весь город начал содрогаться. И когда нам стало от страха невмоготу, мы выскочили из матушкиной комнаты на веранду, но там, конечно, никого уже не было, да и во всем городе, когда мы глянули с крыльца, тоже никаких горожан уже не было, а только брошенные домашние животные вроде свиней, овец или коз, да наземная птица наподобие кур, да дикие звери из ближних чащоб – такие, как волки, обезьяны и львы, – загнанные в наш город непрестанной стрельбой. И все они ошалело носились по улицам с ужасающим рыканьем, воем и визгом в поисках, куда бы им спрятаться от напасти или где бы им найти хозяев. Как только мы обнаружили, что весь город обезлюдел, нам сразу же захотелось убежать подальше, потому что до этого мы со страхом озирались, но никуда не бежали, а стояли на месте.
Сперва мы двинулись к северной окраине, откуда начиналась дорога в тот город, где жила наша бабушка – матушкина мать.
Но домашние животные, а главное звери, устрашающе путались у нас под ногами, и тогда мы помчались зигзагообразно – сначала на север, а после к югу, где большая река пересекала дорогу, которая вела в безопасное место, или недалекий бабушкин город.
А враги с каждым выстрелом подступали еще ближе, и мы поспешно переправились через реку и еще поспешней побежали дальше, и когда увидели развесистое дерево, на котором росли африканские фрукты, то свернули к дереву, чтоб найти убежище, но, пока мы бежали со всех ног вокруг дерева, – может, нам удастся отыскать убежище, – на землю упали два спелых плода, и брат подобрал их и сунул в карман, а когда убежища под деревом не нашлось, он подхватил, или взял, меня на руки, потому что я оказался по малолетству слабый и не мог бежать так же быстро, как он. Но и сам он оказался по малолетству слабый, чтоб нести на руках такой груз, как я, и вот, пробежав только десять футов, он успел упасть раз пять и больше.
