– Предлагаю временно перестать говорить о Геннадии, – предложил Иван Никифорович, – давайте вернемся к другому вопросу. Ксения Федоровна, что вы делали после разрыва отношений со Шляхтиной?
– Поняла, что воссоединиться с сестрой не получится, оставила все попытки подружиться. Жила только работой, – ответила Бурбонская. – Время шло, я думала, что в моей жизни ничего не изменится, и вдруг позвонила Эльвира Борисовна. Мы встретились!
Ксения замолчала.
– Верно, – подтвердила Радионова, – я решила, что мы бы могли продолжить дело родителей. Ксения прекрасный врач, я биолог.
– Она и мне позвонила, – подал голос Орлов, – я вообще ничего не знал! Представляете? Сижу спокойно в магазине, и вот тебе, Лева, отличное предложение, добуквенно помню, что услышал.
«Здравствуйте, уважаемый Лев Владимирович. Вас беспокоит Эльвира Борисовна Радионова. Фамилия пишется через «а»! Вот такая редкость».
Она болтает, а я думаю: «Господи, что этой тетке надо? Какая мне разница, что за буква у нее в паспорте. Мир полон идиотов». А из трубки несется:
«Я с вашими покойными родителями, батюшкой Владимиром Антоновичем и матушкой Ниной, работала в одной лаборатории».
Пришлось ее прервать.
– Тьфу на вас! Отец мой жив и прекрасно себя чувствует. Мама, увы, трагически погибла, под машину попала.
– Володя не умер! – обрадовались с той стороны. – Тогда я сейчас приеду. Скажите папеньке, что Эля Радионова, через букву «а», спешит в гости. Разговор есть о продолжении дела наших родителей!
И отсоединилась.
Лев усмехнулся:
– Я даму за сумасшедшую принял. Отцу моему тогда за сто лет перевалило. Но он был огонь. После похорон мамы вел жизнь двадцатилетнего парня. На скейтборд встал, с парашютом прыгал, постоянно за границу летал, дом на Мальте купил. В восемьдесят лет женился на сорокалетней и живет с Вероникой счастливо. Мне он оставил свой бизнес, сесть магазинов по всей стране. Все прекрасно работает. Я сам торгую в главном московском бутике, составляю новые смеси, но это так, к слову. После беседы с Эльвирой я позвонил папане на Мальту.
– Хочешь поржать? Я говорил с психованной…
Пересказываю, думаю, он смеяться будет, а в трубке тишина. Потом отец спросил:
– Фамилия через «а»?
Я ответил:
– Да какая разница? «А» или «о»?
И тут папа выдает:
– Левушка, две жизни не прожить. Я часто думал в последнее время: рассказать тебе все или в могилу унести? Вроде ты уже взрослый…
Я решил его слова в шутку обратить:
– Пап, твой сын уже старый.
А он как будто меня не услышал.
– Я боялся, что ты меня бросишь. Рассердишься, получится, что мы с мамой вроде тебя обманывали, разорвешь отношения.
Я притих. Что отец несет? Может, к нему маразм подкрался? А он не останавливался:
– Прости, сынок. Я струсил. Поговори с Эльвирой, мы на самом деле вместе работали. Она дочь моего коллеги и друга Бориса, светлая ему память. Когда побеседуешь, новость переваришь, успокоишься, позвони мне. Какое бы решение ты ни принял, например отречься от меня, все равно позвони. Очень тебя прошу!
И отсоединился.
Лев обвел присутствующих взглядом:
– Ксения, Анна, мы были маленькими, я вас не помню. И в отличие от Бурбонской, никаких снов не видел. Всю жизнь пребывал в уверенности, что у меня есть отец и мать, они сына безмерно любят. Ни малейших сомнений в нашем родстве не возникало. Я обожаемый в детстве мальчик, потом подросток, который регулярно получал нагоняи за сигарету, рюмку, ночевку не дома, поступил в медицинский, работал в больнице, потом бросил. Устал. Надоело. Занялся с отцом бизнесом по линии чая, увлекся. Мама погибла. Отец меня всегда поддерживал морально и материально. И вдруг! Появляется Эльвира, которая выкладывает правду – я не Орлов и вообще имя я только в два года получил, потому что был найден на вокзале. Меня будто по темечку битой шарахнули. Попросил Эльвиру уехать. Она поняла, в каком я состоянии, и смылась.
Пару часов я в себя приходил, потом папане звякнул, сказал:
– Пусик!
Я его так в детстве называл, потом перестал.
Отец ответил:
– Слушаю, червячок!
А это мое детское прозвище. У нас так заведено было: мама – мусик, папа – пусик, я – их червячок.
Я услышал, как Владимир Антонович ко мне обратился, и чуть не зарыдал.
– Папа! Я поговорил с Эльвирой. Даже разбираться ни в чем не желаю. Ты мой пусик. Один-единственный. Я тебя люблю.
Отец ответил:
– Ты мой червячок, самый любимый мальчик на свете.
Лев потер затылок.
