После той ночи она бросила говорить о себе, о своих чувствах, раздутых амбициях, о людях, которые её-де «валидируют». Ну, по крайней мере, стала говорить меньше. Они могли тихо сидеть вместе в кресле у окна, держась за руки, о чём-то говоря или молча. Глядя на идущих по улице людей. Оба были вполне счастливы.
Много лет у него не бывало меньше двух подружек за раз. Он не переставал ими жонглировать. Он постоянно искал, в кого бы ещё воткнуть член, и понимал, что движим в этом какой-то безотчётной тревогой. Тягу эту он был бессилен превозмочь.
Но и тогда, и сейчас он ощущал: ему чего-то не хватает. Секс не заменял реальной близости душ.
Интенсивность доставленных Эми переживаний преодолела его отчуждение. А может, и нечто большее: какое-то подспудное родство с ней, как если бы он знал её всю свою жизнь. Он чувствовал, что они с Эми близки корнями личностей.
И как же хорошо, что он
Это отняло некоторое время. На следующее утро после третьего свидания Эми проснулась в полной депрессии.
— Это не ты, — пробормотала она, скорчившись в углу кровати с чашкой утреннего кофе. — Это просто случается со мной, вот и всё. Это по мне бьёт. Я чувствую себя отлично, а потом — паскудно. Мне потом долго приходится приводить себя в норму.
Прентис убедил Эми показаться психиатру. Это далось нелегко: девушке такое уже советовали. Не помогало. Она могла бы прислушаться к его рекомендациям, будь тогда в приподнятом настроении, а сейчас, когда у неё всё из рук валилось, психотерапия казалась ей очередным дохлым номером, «как и все решения».
На этот раз, однако, дело не ограничилось психотерапией: Эми выписали лекарства. Лечение помогло. Она стабилизировалась, не потеряв присущей себе живости. Прентис почувствовал себя в безопасности и даже попросил Эми выйти за него замуж. Они сыграли свадьбу летом, в узком кругу, в самой что ни на есть неформальной обстановке: на крыше его дома. Гости в футболках, попивая на соседней крыше вино, кричали и веселились: «Давай-давай!», когда Прентис поцеловал девушку. Эми засмеялась и помахала им рукой: прыгайте, мол, к нам!
Она оставалась на медикаментозной коррекции всё время их брака, кроме последних трёх месяцев. До тех пор всё шло гладко. Она получила работу на независимой нью-йоркской киностудии. Прентис вознёсся на вершины бокс-офисов с
Он завёл интрижку с Ниной Сполдинг, претенциозной старлеткой-танцовщицей. Фигурка у неё была отменная, и она просто вешалась Прентису на шею. Эми узнала. Нина, может, и нарочно, оставила недвусмысленное послание на автоответчике. Хрупкая, с трудом выстроенная самооценка Эми рухнула. Она соскочила с лекарств и ударилась в другую область. Тремя месяцами позже (это время они с Прентисом почти не переставая ругались) Эми ушла от него и обменяла Нью-Йорк на Лос-Анджелес...
Балаган в телевизоре Джеффа шёл своим чередом. Было ясно, что «Доджерс» обречены. Джефф, последовательный болельщик всех лос-анджелесских команд, пришёл в ярость, показал им средний палец и стал швыряться в экран чипсами.
— Да чтоб вам пусто было, сраные уёбки! У вас такие оклады, а «Падрес» рвут вас, как обезьяна газету, о Господи! И кто?
Прентис отлучился в туалет.
— Знаешь, я думаю, тебе не стоит досматривать матч до летального исхода. Может, переключимся лучше на баскет? Ну или, не знаю, фигурное катание. Проверь программу.
— Нет, я досмотрю это шоу уродов до конца. Я понесу этот крест вместе со всеми верными фанами «Доджерс»!
Прентис вернулся в комнату и несколько раз присел на корточки, разминая ноги. Он слишком долго сидел без движения. Снаружи сумерки уступали место ночи. Шум от бассейна почти стих. Через стены смутно пробивалось ворчание других телевизоров, главным образом на новостных каналах. Потом началась очередная рекламная врезка про пиво. Джефф поднялся, прошёл к французскому балкончику и уставился на догорающий вдалеке, над противоположной крышей, закат. Крыша была черепичная, имитирующая испанские домики. Такая же, как у собственного дома Прентиса.
— Ебать-копать, — молвил Джефф. — Ещё и братан...
Прентис вздохнул. Ну ладно, а вдруг разговоры о Митче отвлекут его от мыслей об Эми?
—
