Мокруха полностью

— Я как раз собирался спросить, нельзя ли мне воспользоваться вашим телефоном...

— В кондитерской лавке есть, — сказал Джефф, указывая через дверь в нужном направлении.

Челюсти копа заходили ходуном, а щёки пошли пятнами.

— Не лучший способ добиваться помощи от полиции, сэр, — проворчал он, пересекая комнату.

— Из ничего вычтешь ноль — ничего не получишь, — сказал Джефф, захлопнув дверь. — Господи-и-и!

Они с Прентисом уставились друг на друга и внезапно залились смехом. Смех Прентиса был более искренним.

— В кондитерской лавке есть! — повторил Прентис, тряся головой от хохота. Затем он бросил смеяться и сказал: — Погоди.

Джефф удалялся на кухню, но замер и оглянулся через плечо.

— Что?

— Он сказал: Этот пацан не на Ранчо. Так выразился этот толстозадый коп. Как будто...

Джефф кивнул.

— Как будто ему это место хорошо знакомо. Он называет его просто «Ранчо». Как будто он там не в первый раз.

Эфрам сильно устал, но они уже почти приехали. Было восемь часов вечера, калифорнийским летом в это время только начинает смеркаться. «Порше» летел по фривею Санта-Моника в сторону Венеции[34]. Тут было много пальмовых деревьев, а тянучка рассосалась. У горизонта небо приобретало коричнево-фиолетовый оттенок.

Он покосился на Констанс. И снова почувствовал боль. Из глаз её смотрела пустота. А что удивляться? Так всегда происходило. Он знал, что так произойдёт.

Выражение лица девушки было собранным и довольным. По крайней мере, такую маску она удерживала.

Эфрам сбросил скорость: снова затор. Впереди какое-то незначительное ДТП.

Она меня ненавидит, подумал он.

Нет, была его следующая мысль. Ибо я держу в своих руках её душу. Я могу сделать с ней всё, что захочу. Она станет моим цирковым зверьком. Я её расплавлю и переформатирую, как желатин. Она чувствует то, что я велю ей чувствовать. И уж точно не имеет значения, ненавидит ли она меня.

Трафик замедлился до совсем уж черепашьего хода. Внимание Эфрама освободилось, так что он потянулся к девушке. Даже не глядя на неё, ничем не выдав своих действий, кроме едва заметной усмешки на губах. Он коснулся её мозга эктоплазменными пальцами и сжал центр наслаждения. Она дёрнулась на сиденье и застонала. Он заставил её сказать:

— Я люблю тебя, Эфрам.

Он посмотрел на неё. Нет, она его не любит.

Однако можно же сделать так, чтоб эти слова наполнились смыслом. Он запустил пальцы глубже.

— Я люблю тебя, Эфрам, — сказала она, поворачиваясь взглянуть ему в глаза. Её собственные светились обожанием, но в голосе звучало отчаяние.

В нём поднялся тёмный вихрь.

— Нет, ты меня не любишь!

Он потянулся к ней физически, обхватил её ладонь сильной рукой и начал сжимать пальцы. Девушка завизжала от боли.

— А теперь ты меня любишь? — потребовал он. — Когда я делаю с тобой такое?

— Да!

Он сдавил её руку ещё сильнее. Почувствовал костяшки её пальцев: те готовы были треснуть. Она закричала.

— Ты меня любишь, сука? — прошипел он.

— Да. Да. — Теперь никакого наслаждения, только боль, ужас и стальной корсет его команды: скажи, что любишь меня. Он разжал хватку, но потянулся рукой к её лобку, сгрёб через тонкие колготки и начал скручивать мягкую пригоршню кожи и плоти.

— Теперь ты меня любишь?

— Да. Да. Да.

Она не испытывала ни малейшего удовольствия, даже мазохистского. Он ясно видел это.

Он снова выкрутил её пизду.

Ещё туже.

— Ты меня ненавидишь.

— Нет. Я тебя люблю.

— Ненавидишь.

— Люблю... тебя.

Можно было выпустить её разум и посмотреть, что она скажет тогда. Наверное, всё равно скажет, что любит его. Из страха.

— Ты меня презираешь, — сказал он горько, выпустив её. Потом выстрелил в неё разрядом наслаждения, чтоб не вопила. Девушка издала низкий свистяще-гудящий звук и глубже вжалась в кожаное сиденье. Возможно, размышлял он, продержав её возле себя достаточно долго, я заставлю её полюбить меня по-настоящему, не оставив ей иного выбора. Приложив достаточное усилие, я смогу придать её сознанию любую угодную мне форму. Но будет ли то искренняя любовь, вот в чём вопрос. Не будет ли это просто родом тех издевательств, каким подвергают люди друг друга в обычном браке, заставляя себя любить другого и другого полюбить себя? Так было бы даже честнее.

Нет, это будет настоящая любовь. По крайней мере, если таковая вообще существует.