Пока что нам известно лишь, как это назвать — Мокруха, и мы не приблизились к разгадке. Но мы не сдаёмся, потому что убийца проявляет жестокость, сопоставимую разве что с преступлениями нацистов. Он не просто превращает своих жертв женского пола в объекты удовлетворения похоти и убивает — он делает это так, что от них остаётся лишь неидентифицируемое крошево плоти и костей. Это крайняя степень бесчеловечности, и я вынуждена с печалью заявить, что меня она не слишком удивляет — она выступила очередным и вполне логичным шагом на пути постепенного размывания нравственных устоев нашего общества...
Эфрам фыркнул и продолжил:
— Денвер общался с теми, кто проводит расследование. Он должен был — в противном случае откуда бы они почерпнули термин «Мокруха»? Это я его придумал, и он один из немногих, кто с ним знаком. Не думаю, впрочем, что он дал им прямую наводку на меня — это было бы слишком опасно для него самого. Он привык играть в сложные игры. Он влез на снимок нарочно, зная, что я его увижу... — Он остановился, выдал ей ещё один разряд наслаждения в Награду, словно затем, чтобы приковать её внимание к своим словам. — И, Констанс, я бы не хотел сдаваться ни полиции, ни своему старому доброму приятелю Сэмюэлю. — Странно, подумал он, что она рождает во мне куда более интимные чувства, нежели другие девушки. Она больше не была номером в его дневнике. У неё появилось имя — Констанс. И впрямь беспечный поступок. — Мы должны вести себя осторожно, Констанс. Малейшая оплошность может нам дорого обойтись. Малейшая оплошность приведёт, ха-ха, к большому обсёру, моя дорогая. О да. К очень большому обсёру.
— Расскажи мне, — попросила она, ластясь к нему. — Расскажи мне про Безымянного Духа...
Про Безымянного Духа? Со временем, малышка моя (говорил Эфрам). Ещё нет. Вначале я поведаю тебе, как это всё начиналось.
В 1923 году группа людей прибыла в Голливуд и собралась в доме женщины по имени Эльма Юда Штутгарт. Она была богатой иммигранткой из Германии — вероятно, иммигрантка в данном случае неподходящее слово. Гражданка государства под названием Богатство, так будет правильнее. Она владела имениями и домами в нескольких странах, но часто возвращалась в свой любимый дом в Берлине. Госпожа Штутгарт не так давно овдовела: муж её при обстоятельствах скорей загадочных упал за борт трансатлантического лайнера. Ей прислуживал человек манер скорее грубоватых, баварский крестьянин из Шварцвальда. Она звала его Баллошка, хотя я полагаю это искажением первоначального прозвища или фамилии. Госпожу Штутгарт очаровало сравнительно недавнее изобретение — кинематограф. Продолжая учтиво называть его искусством, она ловко приспособилась делать на нём деньги.
Подлинной же страстью госпожи Штутгарт стала некая звезда немого кино. Она устраивала множество экстравагантных вечеринок на потеху своему любимцу. Вечеринки начинались в гламурном русле, но быстро стали средоточием разврата. Валентино, Уильям С. Харт и Толстяк Арбакл были завсегдатаями этих вакханалий. Госпожа Штутгарт в Европе слыла морфинисткой, а затем, однажды в Америке, превратилась в заядлую кокаинщицу. В определённых кругах кокаин уже тогда был популярным препаратом. В те дни пристрастие, вызываемое им, ещё не изучили в должной мере и не наложили запрет на его продажу. На вечеринках свободно обменивались курительными чашами с кокаином, и там господствовал полнейший наркотический разгул. Собственно, он-то, вместе с привычкой прикладываться к стакану и врождённым скудоумием, завёл Толстяка Арбакла в беду[41].
Режиссёр Джеймс Уэйл, автор фильмов Франкенштейн и Человек-невидимка, также был кокаиновым наркоманом и в 1930-х сделался одним из завсегдатаев вечеринок госпожи Штутгарт. Она без памяти влюбилась в Уэйла — и не встретила взаимности.
