— Мозгосироп? Ненадолго. Они нас берегут.
— Митч, а если они отвлекутся, могли бы мы убить
— Может, и так. Я бы хотел, чтоб мы покончили с жизнью вместе. Разве это не прекрасно?
— Что?!
Он продолжал охрипшим голосом в приливе энтузиазма:
— Можно было бы удушить друг друга, рассчитав всё так, чтоб каждый придушил другого в одно и то же мгновение. Это нелегко, потому что кто-то может повалиться навзничь раньше... Тогда, может, сгодится что-нибудь острое... у меня есть несколько осколков...
— Митч, ты что мелешь? Ты пытаешься их околпачить? Это затем ты так говоришь?
— Если бы удалось пробиться сквозь стену и добраться друг до друга...
—
Он мгновение молчал, потом сказал:
— Я подожду. Я буду тут, на кровати, пока тебе не полегчает.
Она услышала, как он переворачивается, и заскрипели пружины кровати.
Потом снизу донёсся жалобный крик. Она подумала, что чувствует руками вибрацию этого вопля в половицах.
Это была чья-то квартира — он понятия не имел, чья. Сюда его приволокла Гретхен, и он накурился так, как едва ли хоть раз в жизни прежде. Чья-то квартира, почти столь же ободранная и голая, как Хардвикова. Правда, она оказалась немного просторнее, и тут уцелела плитка.
В квартире сидела четвёрка детей. Гарнер поначалу относился к их присутствию весьма абстрактно. Четверо негритят, одному на вид едва годика три, спят (или делают вид, что спят) на матрасе, брошенном на голый пол, а Гарнер, Гретхен и отец негритят, если он был тем, кем назвался, смалят крэк в зоне, некогда отведённой под кухню. Время от времени детали происходящего начинали уплывать от Гарнера, но потом возвращались, если он не курил: пол проваленный, стены жёлтые, свет из кухонной зоны играет на туповатых лицах чёрных детей, пока те тянут друг на друга единственное одеяло.
Гарнер снял наличку с единственной оставшейся у него кредитки Visa, и теперь они проживали эти деньги. Средства у него почти закончились. Как долго всё это продолжается? Как долго он гонится за неуловимым приходом? Стоял поздний час ночи. Он с трудом различал в полумраке собственные конечности. Он несколько раз робко попытался остаться с Гретхен наедине, попробовал трахнуть её стоя в ванной, но, конечно, даже кончить не сумел. И не стал с нею спорить, когда девушка заявила, что нет смысла тратить время на еблю, если можно смальнуть косячок.
И зелье его снова не взяло. Оставалось надеяться на следующую попытку. Он почти конченый человек. Измотанный, истощённый, без денег, чтобы закинуться ещё порцией снадобья. Сколько там у него осталось? Двадцать баксов, что ли? Может, когда деньги кончатся, он сумеет вырваться от этих паразитов... вот что-то лопочет желтоглазый мужик средних лет, временами, абсолютно без повода, разражаясь ругательствами, точно больной синдромом Туретта, бросая на Гретхен сальные взгляды, лапая её пальцами, похожими на сосиски... Он и десяти футов не мог пройти, чтоб эта сволочь за ним не увязалась. Мерзкий урод Хардвик угнал его грузовичок... наверное, бомбит за деньги или просто обдирает, чтобы всё продать на запчасти, деталь за деталью...
Остатки курева выветрились из его головы, оставив напряжённую жёсткость в нервах и томительное, родственное похоти, ожидание следующей затяжки, как бы незначительны ни были уже шансы получить награду. В нём разверзалась саднящая яма депрессухи, он чувствовал себя мёрзлым и полым, вроде латунной статуэтки.
— Ты это флыфал? — спросил мужик. Как бишь его звать? Чарли? — Это воллевы?
Гретхен помотала головой.
— Копы сюда не суются. Не ссы.
Чарли тут же позабыл о своих тревогах, подобрал застрявшие меж половиц крупицы обвалившейся с потолка извёстки и принялся задумчиво перебирать их большим и указательным пальцами. Потом засунул в рот и стал жевать. Гарнер с трудом сдерживал охоту присоединиться к нему.
Он чувствовал, что умирает так, как умирала Констанс. Его медленно давило и размалывало, его рвало и резало на части. Это делали с ним крэк и кварталы Проектов.
Может быть, скоро всё кончится.
— Мы в полной жопе, — подытожила Гретхен, выскребая из трубки остатки зелья согнутой проволокой.
Гарнер снова поразился, как легко вернуло контроль над ним уличное зелье. Он ведь держался годами, следил за собой, учил других оставаться чистыми. Но кто посмеет бросить в него камень после того, что случилось с Констанс?
