Следя за движениями Джонатана, подававшего десерт, Девон пришла к выводу, что небрежная грация соответствует всей его легкой, уверенной манере поведения. Она наблюдала за ним весь вечер, оценивала, пытаясь понять сущность этого человека. Несколько раз она замечала, что и Стаффорд цепко всматривается в нее — видимо, с той же целью. Впрочем, дважды Девон была уверена, что он поглядывает на нее с явным мужским интересом. Но Джонатан каждый раз так быстро прятал глаза, что она была готова отказаться от своих подозрений.
— Боюсь, что с десертом я слегка просчитался, — признался он, унеся пустую посуду и вернувшись с двумя белыми тарелками.
— Кокосовые бананы из Таиланда, — объявил Джонатан, ставя тарелочки на стол.
— Не знаю, хватит ли для них места, — смеясь сказала Девон. — Но выглядят они так, что грех не съесть.
Следуя примеру Джонатана, она подцепила палочками кусочек банана, политого патокой из коричневого тростникового сахара, и отправила в рот.
— М-мм! Сказочно вкусно.
— Десерты — моя слабость, хотя сам я ими тешусь редко.
— Я тоже. Завтрашний ленч мне придется пропустить, но ваш десерт стоит такой жертвы.
Она тепло улыбнулась и подумала, что вряд ли сможет припомнить более приятный вечер. Хорошее настроение охватило ее с самого прихода. Хотя Джонатан мало говорил о себе и сыне, он оказался очень мил. Девон ожидала увидеть лощеного пижона, а обнаружила красивого, образованного человека, приятного собеседника и гостеприимного хозяина.
Продолжался легкий, непринужденный разговор. Джонатан развлекал ее, рассказывая о смешных японских предрассудках.
— Слово «ши» означает и «четыре», и «смерть». Девять — это «ку», что также имеет два смысла — «боль» и «беспокойство». Поэтому в японских больницах нет палат с номерами четыре, девять, четырнадцать, девятнадцать или сорок два. Считается также дурной приметой наступать на кромку татами — коврика на полу — или под прямым углом втыкать палочку в полную чашку риса.
Девон улыбнулась.
— Но ведь мы тоже суеверны — боимся цифры тринадцать, остерегаемся наступать на трещины в тротуаре. По-моему, люди мало отличаются друг от друга.
— А еще японцы считают, что барсук может превращаться в женщину. Якобы эти животные заманивают свои ничего не подозревающие жертвы в лес, и больше о тех никто ничего не слышит. Как вы думаете, почему родилось это суеверие? — улыбаясь спросил он.
— Я думаю, — со смехом ответила Девон, — что японских женщин воспитывают в духе покорности. Вот они и берут реванш. А как по-японски «удача»?
— «Гамбатте кудасаи». — Он обворожительно улыбнулся. — Я думаю, что ваш визит ко мне — это большая «гамбатте кудасаи».
Девон тоже ответила ему улыбкой, но промолчала. Она думала о его руках, смуглых и сильных, о его мускулистой груди, твердость которой ощутила, когда Стаффорд стоял позади, о его широких плечах… Она сердилась на себя за то, что ее тянет к нему.
По мере того как шло время, Девон становилась все более задумчивой. Джонатан тоже терял свою оживленность, пока его приятные улыбки и добродушие не испарились вовсе. Наконец он бросил салфетку и отодвинул стул.
— Может быть, пройдем ко мне в кабинет и выпьем чего-нибудь? — предложил он. — Хотя я и получил огромное удовольствие от обеда с вами, Девон, но надо признаться, что пригласил я вас не только для того, чтобы вместе поесть и мило поболтать. Пора обсудить ваш замысел всерьез.
Девон встала и позволила Стаффорду отодвинуть ее стул.
— Что ж, прекрасно.
Настороженность ее тут же удвоилась. Теперь перед ней стоял человек, чей голос — деловой, решительный, с прорывающимися злыми нотками — она слышала по телефону. Насколько глубоко она должна посвящать его в свою работу, в свои замыслы? Ладно, там видно будет…
Они вышли из столовой и через коридор прошли в его кабинет. Диван и кресла, обитые коричневой кожей, книги в кожаных переплетах, семейные фотографии — короче, вся обстановка была более мужской по стилю и духу, чем остальная часть квартиры. Огонь в камине был разведен заранее, и к их приходу пламя уже угасло, лишь малиново тлели угли. Пока Девон усаживалась на диван, Джонатан встал на колени перед камином, подбросил несколько поленьев и размешал их длинной черной кочергой.
— По бокалу бренди? — спросил он, вставая и отряхивая руки.
Его рост и телосложение казались еще более внушительными в этой комнате, где все дышало мужественностью.
— Пожалуй.
Джонатан налил бренди в два хрустальных, суживающихся кверху бокала и уселся в коричневое кожаное кресло напротив Девон. Он раскручивал янтарную жидкость в хрустале, и глаза его становились все более и более отчужденными. В облике Стаффорда появилась напряженность, в выражении лица — мрачность, отчего по спине Девон пробежал холодок. Джонатан наклонился вперед.
— Я не собираюсь мямлить и ходить вокруг да около, Девон. Я желаю, чтобы вы прекратили работу над вашей книгой.
