— Почему ты один? — Я не один, — быстрый и уверенный ответ. Без задумчивости. Будто первое, что пришло в голову, слетает с языка. — Я не о друзьях. — Снова нелепая попытка влезть в мою постель. — Ты до противного прямолинеен. Бесишь. — А ты не в моем вкусе. Слишком высокая. Слишком длинные волосы. Слишком темные. Слишком притягиваешь взгляд. Бесишь, — словно передразнивая, отвечает. — И твой? — И мой. — И? — И все.
Если честно, я до сих пор не понимаю, как оказалась в этом темном баре глубокой ночью четырнадцатого июня. Ведь еще с утра собиралась пройтись по магазинам. После — помочь сестре и прийти домой пораньше, ибо не выспавшейся амфибией перемещаться на работе надоело. Но отчего-то уже время близится к полуночи, а я по-прежнему не дома, не в постели. Сижу в не самом лучшем заведении сомнительной репутации, еще и в окружении не самых приятных людей. Вокруг звучит с завидным постоянством отборный мат, вьются клубы табачного дыма, ну, а о громкости смеха мужской половины постояльцев я лучше промолчу.
Большая часть девушек, присутствующих здесь, откровенные и безумно вульгарные. Каждая без исключения с ярким макияжем, огромным количеством побрякушек и минимумом одежды. Изрядно выпившие или принявшие что позабористее. Готовые оттрахать каждого сидящего за столом. И я теряюсь в догадках: это их постоянная, принятая в этом обществе манера поведения, или же они просто перебрали.
Я, правда, не ханжа. Выпиваю довольно редко. Еще реже курю. И не потому, что выросла идеалисткой и была воспитана в слишком правильной семье. Моя семья — разговор отдельный. Там все печально и даже плачевно. Пьющая мать и работяга отец, четыре сестры, из которых лишь одна родная, остальные — сводные по отцу. Обстановка в доме настолько тошнотворная и сводящая с ума, что появляюсь я там крайне редко и чаще всего по настоянию или требованию явиться.
Однако даже меня, не привыкшую к идеалам нашего общества, порядком удручает происходящее вокруг.
Бывало ли с вами, что, сидя в компании людей, вы ощущали себя откровенно лишней? Причем фактором была скорее даже не внешняя составляющая, а внутренняя? Но уходить не хотелось. Парадокс. Необъяснимый причем. Совсем.
— Лина! — это карканье в последнее время было настолько навязчиво-противным, что я рисковала либо придушить ту, с которой общаюсь с пеленок, либо банально впихнуть ей в рот помойную тряпку. Ибо ее привычка вечно, настолько назойливо, словно навозная муха, жужжать в ухо, не то что раздражала, а вводила в граничащую с безумием ярость.
— М-м? — нехотя отвечаю подруге, задавив в себе волну недовольства. Быть выдернутой из собственных раздумий — не самое приятное дело. Тем более сейчас. Когда я уже на грани, чтобы просто встать и молча уйти отсюда домой в теплую постель. Тем более ей, потому как именно она — причина моего присутствия здесь.
— Ты где летаешь снова? Ты слышала вообще, о чем я тебе тут шепчу долбанных десять минут подряд? — очень «тихий» шепот рвал бедную перепонку по правую сторону моей головы. И естественно, никто «не слышал», что она тут мне впаривает. Стоило ли вообще в таком случае так надрывно шуршать в ухо якобы нечто «не для всех» с такой громкостью?
— Не заводись, — соскребаю руки со столика, попутно отметив обращенные в нашу сторону взгляды.
— Как обычно. Все повторяется, несмотря на твое обещание быть ко мне внимательнее. Отлично. Сиди и дальше, молча, как отрешенная овечка, думай о какой-то херне и перебирай в руке кривую крышечку от пивной бутылки. — Ядовитую змею видели в тот момент, когда у нее яд откачивают? Очень похоже.
Заведенная уже не на шутку Вера — всегда заноза. Но я как-то совершенно извращенно люблю ее и терплю с мазохистским удовольствием уже очень долгие годы, на протяжении которых она с завидным постоянством делает мне мозг. Неисправимая, слишком подвижная и не в меру эмоциональная. Такая вроде и похожая на меня, и так диссонирующая на моем фоне одновременно.
— Перестань. Я отвлеклась, повтори. Пожалуйста, — пользуясь своей самой милой из улыбок, до тошноты вежливо прошу. Фирменные глаза котика из «Шрека».
— Ладно, но это точно в последний раз, — говорит она уже не впервой. А если придраться, то это ее любимая фраза. — Так вот. Как тебе Алекс?
— Какой Алекс? — не сразу до меня доходит. Что объяснимо, ведь он представился ранее нам Алексеем или же просто Лёшей. Больше на моей памяти тут никому не подходит это «имя». Однако эта заковыристая рыжая бестия уже придумала ему рядовую кличку. А это означает лишь то, что он привлек ее внимание. Что чревато.
— Ну, Лёша, господи, один хрен, что так что сяк, — мимика как у актрисы театра сатиры, не меньше. — Он офигительный! — выдыхает томно. — Ты посмотри на линию его шеи, а на выступающую ключицу. А? Боги, да я бы разложила его сию же секунду на этом чертовом уродливом столе, и плевать на занозы, что остались бы в моем теле. — К слову, говорит она о мужиках подобное, пожалуй, даже слишком часто. Потому вообще не шокирует в данный момент подобное слышать.
— О, — многозначительно складываю губы, якобы удивившись. — Но остановись, прошу, — перевожу взгляд на ее горящие глаза, направленные ровно в то самое молчаливое существо напротив. Который якобы совсем не замечает, что его совершенно «негромко» сейчас обсуждают две сидящие напротив девушки.
