Из окна фешенебельного токийского отеля выбрасывается ведущий экономист министерства финансов. Самоубийство ли это? Кто стоит за сокрушительными скачками курса иены к доллару на валютных биржах всего мира? Что скрывается за растущими антияпонскими настроениями в США? Что связывает самую могущественную финансовую группу Японии, наиболее агрессивную национальную информационную сеть и «новую волну» японской мафии якудза?Это следы тайной реваншистской организации «Молчаливый гром», стремящейся разрушить мировую финансовую систему, созданную «гнилым Западом». Цель фанатиков в том, чтобы вернуть Японию к ее «особой национальной судьбе». Противостоять им пытается пестрая команда — частный детектив из бывших «левых», финансовый аналитик, внезапно переброшенный из Лондона на Хоккайдо, и замотанный жизнью биржевой маклер.Уникальность книги «Молчаливый гром» Питера Таскера, выпускника Оксфорда и одного из ведущих финансовых стратегов мира, в том, что это одновременно блестящий триллер и глубокий анализ реальных сил, правящих Японией. Читатель попадает не только в офисы, сверхмодные рестораны и закрытые клубы, где делается японская национальная политика, но и в переполненные поезда, уличные забегаловки и массажные салоны, где за фасадом мировой супердержавы сочится реальность другой Японии с кровью и потом пополам.
Посвящается Надин
Около отеля «Сэйкю» было столпотворение. Юми-тян, кумир японских подростков, появилась после пресс-конференции, где было объявлено об окончании ее очередного любовного романа. Движение транспорта перед отелем было перекрыто. Сновали стражи порядка с мегафонами и телеоператоры. Сотни промокших под дождем фанатов выкрикивали имя семнадцатилетней красавицы и, едва она показалась, ринулись на барьер ограждения.
Юми-тян была в бархатном берете и ультракоротком декольтированном платье. Лицо ее выражало легкий испуг. Несколько минут она стояла, оцепенев, как зверек, попавший в свет фар наезжающего грузовика. Затем Юми-тян отработанно улыбнулась, обнажив сверкающие зубы. Ее ослепили прожекторы. Стрекотали телекамеры; репортеры, отпихивая друг друга, пробивались к ней со своими микрофонами.
— Скажите, как это произошло…
— Вы рады, Юми-тян?..
— Вы очень расстроены?..
Никто в суматохе не увидел, что из окна двадцатого этажа отеля выпал человек, никто не услышал его истошного крика.
Тело шмякнулось на крышу стоявшей внизу машины и скатилось на гравийную дорожку. Толпа шарахнулась от него. Раздались крики ужаса.
Человек лежал на спине, раскинув руки и ноги. Под ним растекалась кровь. Его голова расплющилась от удара. Вокруг образовалось кольцо любопытных, которое пробивали фотографы из газет, почуявшие новую сенсацию, а операторы телевидения продолжали снимать Юми-тян, сопровождая ее к лимузину. Она махала рукой и, лучезарно улыбаясь, демонстрировала свои белые зубы.
Мори задумчиво смотрел из вагона на рисовые плантации и бамбуковые рощи. Поезд шел на север, оставив цивилизацию позади. В последние полгода Мори занимался убежавшими из дома подростками и розыском скрывающихся неверных супругов. Теперь он жадно вдыхал чистый воздух провинции и предвкушал еду, пахнущую свежестью моря. Впрочем, в его распоряжении были не дни, а несколько часов, отведенных на эту поездку. Увы, предстояло, кое-что выяснив, быстро вернуться в Токио и там продолжить нудное расследование, предваряющее очередной бракоразводный процесс.
Поезд был старого типа, деревянные сиденья в вагоне местами выщерблены. Они лоснились. На последнем отрезке пути в вагоне остался единственный, кроме Мори, пассажир — пожилой человек с курицей под мышкой. Поезд нырнул в туннель, одолевая грохочущую темноту. Кондуктор весело прокричал что-то. У него был местный дикарский акцент, и Мори ни слова не разобрал. Курица закудахтала и захлопала крыльями. Вырвавшись из-под горы на волю, поезд попал в иной мир. Коричневые и темно-зеленые тона долин и лесов сменила голубизна спокойного моря.
Здание станции было крошечным. Это был, в сущности, деревянный сарай. В него вели плетеные по-деревенски ворота. Да и людей на станции не было. На пыльных улочках городка попадались все больше школьницы с ранцами. Они по-местному щебетали. Мори было трудно понять их северный говор. Впрочем, он обратил внимание и на двух-трех прохожих среднего возраста с огрубелыми, обветренными лицами, и на старушек, согнутых в три погибели. Зато тут не было видно ни модных подростков, ни современных женщин, ни самураев, шествующих, как ожившие манекены. Все, в общем, выглядело, как в старом японском кино, патриархально и незатейливо.
Но причина, по которой Мори оказался здесь, была далека от идиллии. Лица супругов Хара почернели от горя. Они были вежливы. Пригласив Мори в дом, угостили его, проявив традиционное неназойливое гостеприимство, и не очень хотели его огорчать своими несчастьями… Но их глаза были мертвы.
Мори механически соблюдал ритуал, думая о том, что, вероятно, старик в свое время мечтал вырастить своего единственного сына здоровым и сильным, умелым рыбаком, как и он сам, как все здесь. Может быть, отца беспокоило, что мальчик вдруг пристрастился к книгам и проводил все время за чтением. Нет, в море он не любил выходить, рос худеньким, бледным и слабым. Зато учился лучше всех в своем классе и школу закончил первым из первых. В досье полиции, с которым ознакомился Мори до поездки на север, было указано, что этого парня приняли в Токийский университет вне конкурса, он был лучшим студентом, и его пригласили затем не куда-нибудь, а в министерство финансов — самое престижное и мощное учреждение системы, возводящей людей на вершины общественной жизни, в сферы, для этой деревни заоблачные. Ясное дело, родители ликовали, хотя, может быть, и грустили немного, поняв, что теряют его. Впрочем, они не могли представить себе, что именно он там делает, за этими облаками.
И вот — удар. Две недели назад их сын поселился в отеле «Сэйкю» в Акасаке, поужинал по-европейски, уселся в своем номере у телевизора, поставил кассету с видеофильмом — американской комедией — и, досмотрев ее до середины, вдруг встал, распахнул окно и прыгнул в ночь с двадцатого этажа. Все это установила полиция. И вот его нет.
— Это странно, — говорил старик Хара, хрустя пальцами. — Мы, с вашего разрешения, не можем поверить.
