– Я отстранилась от нее, бросила наедине с горем. Просто я правда не знала, что делать. Я ничего не понимала. И она во мне разочаровалась. Она так хотела семью, где все друг друга поддерживают, эти теплые отношения. Я родилась, и она узнала от врачей, что у меня аутизм, а это большое препятствие, потому что от меня не будет эмоциональной отдачи. Я говорю это словосочетание, но даже не понимаю, что оно значит, – я чуть не рассмеялась. – Но она не смирилась, она верила, что я буду обычной. Я ее разочаровала. Через полгода они с папой развелись. И она сказала, что мне стоит пожить с ним. Это моя вина. Она не хочет меня видеть из-за… меня.
Я подняла глаза на Ирму. Ее лицо что-то выражало.
– Мне очень жаль, Летиция. Но это не твоя вина.
– Конечно, не моя. У меня же синдром Аспергера, он все оправдывает. Только мне от этого еще хуже.
– Слушай, посмотри на Хельмута и Урсулу. У них не было никакого синдрома, но их отношения с семьей тоже были драматичными. Они молчали, когда нужно говорить, не знали, что делать, и как себя вести.
– И что?
– А то, что похожие сложности испытывают и люди без Аспергера. Да, у тебя все усиливается этим, но это же не значит, что одна ты такая ужасная, а остальные идеальны. Дело в том, что жизнь и отношения с людьми сами по себе очень сложные. Особенно отношения близких людей друг с другом.
– Вы призываете меня к тому же, к чему моя мама? Забыть про аутизм и пытаться быть как обычный человек? Я же говорю, у меня не выйдет.
– Я призываю тебя к тому, чтобы ты перестала себя корить и приняла такой, какая есть.
– Как я могу это сделать, если я такая? Все обычные люди учатся на своих ошибках и потом поступают по-другому, но если сейчас повторится та же ситуация, я никак не поменяю свое поведение.
– Ты с кем-нибудь разговаривала об этом?
– Нет. Я даже про то, что у меня аутизм, никогда никому не говорю, не то что про это.
– Я не знаю всей твоей проблемы полностью. Я для тебя чужой человек. Но у тебя есть близкие, которые любят тебя, несмотря ни на что. Может, есть смысл обсудить все с ними? Ты не одна, вокруг куча людей с похожими переживаниями, даже если у них нет синдрома Аспергера. Подумай об этом.
– Теперь вы знаете, почему я себя так странно веду, – зачем-то упомянула я.
– Да. И я тоже не знаю, что тебе сказать в ответ на твою историю. Потому что раньше я с таким не сталкивалась. У меня не хватает слов, я не уверена, какие будут правильными, а какие нет.
– Нужно все-таки побывать в доме.
Я повела Ирму за собой по тихому лесу.
14
И вот мы уже у дома. Перелезли через забор и вошли внутрь.
Сначала я показала Ирме кухню. Ящик, в котором были письма, тарелку, под которой лежала фотография.
– Ты взяла ее с собой?
Я вынула из рюкзака снимок и протянула женщине. Она слегка улыбнулась.
– Мне здесь одиннадцать лет. Так где именно ты ее нашла?
Я уложила фотографию под миску со сгнившей кашей, так, чтобы торчал только кончик. Ирма обошла кухню кругом, заглянула в ванную.
– Все для того, чтобы никто не знал, что они тут живут. Печь вместо плиты, керосиновые лампы вместо нормальных, для того, чтобы не платить за электричество. Вода не проведена, грели в кастрюлях. Неудивительно, что они нигде не зарегистрированы. Я пробовала найти того, кто продал им этот дом, но тщетно, – сказала она.
Из кухни мы попали в спальню. Ирма осмотрела в ней каждый уголок, но ничего не подсказывало, куда делись хозяева.
– В этот нет смысла, – выпрямившись, заключила женщина. – Они будто испарились, ни одного следа.
– Я так думаю, что они много лет не могли нарушить молчание, писали письма, но не отправляли их. И в октябре 1994 таки решились рассказать правду. Но за несколько дней до отправки письма получили весточку от Уве. И после этого пропали.
– Но что же случилось? – Ирма вернулась в кухню. – Все готово к обеду, моя фотография под тарелкой… Может, они получили письмо перед ужином, прочли его, окончательно пали духом, оставили снимок на столе, прижав тарелкой, чтобы с ним ничего не случилось, потому что он дорог для них, письмо куда-то дели, потому что тут его точно нет, мы все обыскали, и…
– И что-то с собой сделали, – вырвалось у меня.
Ирма глянула на меня. Мы обе знали, что это единственный логичный вариант. Вся цепочка ведет именно к этому.
– Даже если так, где тогда тела? Я поспрашивала, никаких неопознанных трупов тут не находили, все, кто умирал в поселках и домиках в лесу примерно в 1994 году и потом, были зарегистрированными жителями, ко всем приезжали родственники, и немцев среди них и их семей не было.
Я молчала. Мне нечего было на это сказать.
– Ладно, пора уходить. Все равно было бы глупо надеяться найти их, живыми или мертвыми.
Мы вышли в темный, длинный коридор. Ирма включила фонарик на телефоне и осветила его.
– Что это? – я указала рукой.
– Где? – Ирма посветила вглубь коридора.
– Это дверь.
– Но ведь в доме всего одна комната и ванная с кухней. Мы уже повсюду были.
– Может, кладовая.
Я подошла к двери, которую в прошлый раз не увидела из-за темноты. Взялась за ручку и открыла.
