Молчание Апостола полностью

Геринг, увешанный всеми мыслимыми наградами, включая и те, что получил еще за Первую Мировую войну, слегка вспотевший, вошел в зал. Дуче уже шел ему навстречу.

– Бенито! – Геринг расплылся в улыбке и протянул Муссолини руку, толстые пальцы которой были сплошь в старинных редких перстнях с огромными драгоценными камнями.

– Эрман! – дуче осторожно пожал огромную лапу рейхсмаршала, стараясь не поцарапать свою ладонь обо всю эту коллекцию перстней. И указал Герингу на старинное кресло у небольшого столика. Сам он сел рядом, чуть наискосок от гостя.

– «Эрман»… – передразнил его Геринг. – Hermann, Бенито, Hermann. Разве трудно произнести «Х-х-х…» Это же как выдох: «Х-х-х…» И, не обижайся, старина, но это, право, странно, что ты до сих пор едва говоришь по-немецки. Хотя по-французски, насколько я знаю, ты способен говорить почти без акцента, да и по-английски, рассказывали, вполне ловко изъясняешься…

– Эрман, – дуче, наклонившись вперед, положил руку на бедро немца. – Но ты тоже не говоришь итальянский.

– Это разные вещи, – напыщено произнес Геринг. – По-немецки уже говорит вся Европа. Скоро заговорит и Англия. Ты чей союзник, в конце концов? Черчилля или наш?

Дуче рассмеялся – с оттенком подобострастия. Геринг, однако, не унимался. Забыв о своей миссии, он словно хотел поквитаться с Муссолини за унижение 1925-го года, когда дуче отказался его принять. Его, второго человека в партии, героя недавней войны!

– Когда-то великий вождь итальянского народа отказался принять скромного ветерана в капитанском чине, заместителя по партии другого скромного ветерана, чья фамилия была Гитлер.

– Эрман… – примирительно произнес Муссолини.

– Да, Бенито, я понимаю, – ноздри Геринга угрожающе раздулись. – Мы еще не были у власти в Германии, а ты уже был в La Bella Italia[49] человеком номер один. Можно понять. Кто были мы – и кто был ты. – Он поднял руки ладонями вперед в жесте типа «не спорю». – Но сейчас?

Дуче пожал плечами, наигранно демонстрируя, что не вполне понимает, о чем речь.

– Я приехал в Рим позавчера, – продолжал изливать свои обиды Геринг, – я, рейхсмаршал Великого Рейха, но разве ты был на перроне, чтобы встретить меня? О нет, ты прислал этого проныру, своего зятя, Чиано. – Геринг погрозил собеседнику пальцем. – И наверняка потому, что знаешь, как мы ненавидим друг друга.

– Не-е-ет… – примирительным тоном протянул Муссолини. – Не есть правда.

– А, плевать, – махнул рукой Геринг. – Но прежде, чем мы поговорим о делах военных, а разговор будет серьезным, кое-какие мелочи.

– Si[50], Эрман, – дуче подобрался, всем своим видом выражая внимание.

– Ты помнишь мой приезд в 1931 году?

– Мы же встретился, нет?

– Да, тогда ты меня принять соизволил. Но мне нужен был Ватикан. Голоса избирателей. Католиков Рейнской области – и особенно Баварии. Меня, однако, не принял ни папа, ни его статс-секретарь.

Муссолини пожал плечами.

– Я не командую Ватикан.

– Нет? – Геринг наигранно удивился и тут же расхохотался. – А зря! Папа Бенито – звучало бы славно! – Отсмеявшись, он вытер уголки глаз платком и уже серьезно продолжал:

– Сейчас такой острой нужды в поддержке Ватикана мы не испытываем, выборы нам, хвала фюреру, не проводить. Но нам нужны слова примирения, произнесенные Ватиканом вслух – и громко. Конфронтация с католиками – вещь достаточно неприятная. И в Германии, и в Европе. Папа хмуро смотрит на нас – паства реагирует. Пополняются ряды Сопротивления, множатся бойкоты, диверсии, саботаж… С этим надо кончать.

– Эрман, – дуче, улыбнувшись, развел руками. – Я говорит: не командую Ватикан.

– Да, да. Ты «говорит». Но дело делать надо. Первые шаги. Пусть даже шажочки. Мы уже заткнули на время рот Розенбергу, он громче всех вопил о том, что нужно очистить Германию не только от евреев и еврейства, но и от католицизма. Жест доброй воли номер один. Сделаем же и второй шажок. Символический, но тем не менее… – Геринг внезапно взревел: – Кауттер!!

Адъютант Геринга, приоткрыв дверь, заглянул в зал:

– Слушаю, господин рейхсмаршал.

– Подарок!

– Яволь.