Молчание Апостола полностью

– И? Ну уж сделай скидку на мое славянское тугодумие.

– Представь себе, что всплывет наша тайна, откроется. Что это для Церкви значит, объяснять не надо. Рассыплется вся веками складывавшаяся структура, как карточный домик. А помимо того? Война. Война на Ближнем Востоке, неизбежно. И для Израиля – война на выживание. Значит, в ход пойдет все, чем они там располагают. Вот тебе и Армагеддон. Кто выживет? Кто нет? Ты можешь сказать?

Кардинал потер виски руками и отрывисто кивнул.

– Ты прав, Адольфо. Об этом я, по правде говоря, не думал.

Генерал-иезуит поднял два пальца.

– Вот тебе два. Но ведь и в третий раз опасность нарисовалась. Новый папа, Бенедикт, уперся – не сдвинуть. Израиль ему не страшен, у них счеты давние, тут никаких контрдансов не было бы. Да и смерти старик не боялся. Восемьдесят семь лет, пожил. Чем напугаешь? Ну что? Чем?

– У вас всегда есть «чем», – хмуро отозвался Кшыжовский.

– У нас! – резко, звенящим голосом поправил его глава иезуитов. – Есть, всегда есть, а не было бы, кто на страже Церкви и веры стоял бы?

– Вера не есть ли правда? – тихо спросил кардинал. – Или… – Резким жестом он выставил вперед ладони в черных шелковых перчатках. – Вот: вера. А какая правда за ней стоит, мы знаем.

– Ну вот, все, как видишь не так уж сложно. Есть вера и вера, есть правда и правда. Сегодня мы свои проблемы спокойнее решать можем. Ибо впервые на папском троне – иезуит. За все века. Свой.

Хлопнув ладонями по подлокотникам кресла, он пружинисто встал.

– Так вот, Ваше Высокопреосвященство. Для поиска и, если понадобится, изъятия Крифиоса, моим указом создан специальный отряд. Не одна тройка, как прежде, а четыре. Главным всей группы остаешься ты. У каждого из четверых лидеров троек достоинства неоспоримые. Отмечены Свыше, как и ты. Стигматами, которые суть подтверждение их личной святости и святости их дела. Двое подчиненных в каждой тройке – проверенные воины: и профессионалы SAS[13] есть, и бывшие бойцы Французского Иностранного легиона. Начальникам своим преданы как псы, ведь начальники, как мы с тобой знаем – люди безусловной святости. Начальники в свою очередь, и это понятно, как псы преданы ордену. А иначе и быть не может.

Поняв, что встреча или, скорее, аудиенция подошла к концу, поднялся и кардинал.

– Итак, Ваше Высокопреосвященство, говорил уже, но говорю снова, сурово и, без обид, Тадеуш, говорю в последний раз. Максимальная жесткость, если нужно – жестокость, и результат, результат, результат. Перестреляли бы твои люди тех двенадцать, когда они впервые себя обнаружили, да и утопили бы в любом канале Амстердамском – в Голландии, кажется, дело было? И тогда – одной проблемой меньше. Человеколюбие хорошо, когда мы босоногую детвору кормим и школы открываем в бразильских трущобах или в Африке. А здесь, с этим всем – ни-ка-кой жалости. Не останавливаться ни перед чем. Если невинный человек пострадает – ему Господом зачтется за невинное его страдание. И всему твоему отряду от Sodalitium Pianum[14] грехи отпускаются и прошлые, и будущие. Позаботься, чтобы каждый из них о том знал.

– Монсиньор, – кардинал коротко, формально кивнул и рукой в перчатке указал на внутреннюю дверь кабинета.

– Понял, Ваше Высокопреосвященство. Раны освежить надо. Это правильно. Через полчаса сюда ваши бойцы подойдут. Ладони освежив, перчатки не надевайте. Им раны увидеть полезно будет.

Генерал подошел к античному шкафчику у стены и распахнул его дверцы.

– Присутствием своим, Тадеуш, я тебя не отягощу: мне надо просмотреть кое-что в архиве. А в шкафчике этом есть чем и раны промыть, и для внутренней анестезии найдется. И это настоятельно советую. Заодно нервы успокоишь.

Кардинал, казалось, задумался. Поза его не изменилась ни на йоту. Потом, резко повернувшись к Николасу, он решительно кивнул и буркнул:

– Czemu nie[15]?

– Именно, именно, – засиял улыбкой генерал. – ¿Por qué no[16]?

На сей раз улыбнулся Кшыжовский.

– Адольфо, – с показным удивлением вопросил он. – Ты знаешь и польский?

– Mi querido[17] Тадеуш, – покачал головой Николас. – Сколько лет длилось правление польского папы? Иезуит в моем положении просто не мог не выучить родной язык Его Святейшества. Из уважения. Из почтения. А кроме того… ведь папа и его Преосвященство епископ Дзивиш, самое приближенное к понтифику лицо, между собой куда чаще говорили по-польски, чем на латыни.

Последняя фраза разом стерла улыбку с лица кардинала. Генерал сразу же заметил эту резкую смену настроения и, решив не напрягать обстановку еще больше, шагнул к кардиналу и, приобняв его жестом формального прощания, произнес:

– Ваше Высокопреосвященство!

– Монсиньор, – негромко ответствовал Кшыжовский.

И Николас, которому оставалось два года до восьми десятков, выпрямившись, пружинистым энергичным шагом направился к дверям, которые беззвучно распахнулись перед ним, и так же беззвучно закрылись.