Сарате прихватил свою бутылку, и они переместились за столик под телевизором. Кроме них в зале сидела лишь одна молодая пара. На экране надрывались юные таланты, и их голоса нарушали тишину ресторана.
– А ты есть не будешь? – спросила Мануэла, просмотрев меню.
– Я не голоден.
Он в несколько глотков осушил третью бутылку пива. Мануэла заказала лисички, белые грибы с фуа-гра и газировку «Аквариус».
– Сочетание жуткое, я знаю, – улыбнулась она.
Мелкие, идеально ровные зубы, огромные темные глаза, как у персонажа старых мультиков Бетти Буп. Мануэла склонилась над тарелкой, прижав локти к бокам, с видом ребенка, который понимает, что делает что-то нехорошее, и не хочет, чтобы его за этим застали. Она извинилась, что пьет газировку. Короткие каштановые кудри падали ей на лицо, и Мануэле приходилось то и дело откладывать приборы, чтобы откинуть волосы и поправить очки. Сарате никогда не обращал на нее особого внимания, но сейчас рассматривал ее губы, большие глаза и гладкую кожу, и она казалась ему красавицей. Он как будто обнаружил в ящике стола забытую всеми драгоценность.
Она не пыталась вовлечь его в разговор, чему Сарате был только рад: он не испытывал желания поддерживать беседу, да и не знал, о чем с ней говорить. Мануэла болтала без умолку, а он тем временем заказал джин с тоником. Она рассказала, что ее мать итальянка, родилась в деревушке Пату, на каблуке итальянского сапога. Влюбилась в заезжего испанца и поехала его искать – потому, что влюбилась, и потому, что забеременела, но в первую очередь – потому, что влюбилась. Но так и не нашла.
– Грустно, да? – Мануэла перестала жевать, и в ее больших глазах мелькнула печаль. Мать больше ни в кого не влюблялась. Она знала только его имя – Хуан – и что родом он из деревни с разрушенной церковью в Центральной Испании.
– В каждой испанской деревне есть разрушенная церковь, верно?
Каждые свободные выходные мать Мануэлы брала дочь и отправлялась с ней в очередную деревню в надежде, что найдет там Хуана. Ее не волновало, что он наверняка давно женился и завел детей.
– Она до сих пор этим занимается. У нее есть карта Испании, на которой отмечены все деревни с разрушенной церковью, где она побывала, в некоторых по два-три раза. На прошлых выходных она ездила в Тригерос в Вальядолиде. «Нашла Хуана, мам?» – «Нет, я не нашла твоего отца» (она всегда называет его именно так: «твой отец»). – «А если бы даже нашла, ты не узнала бы его: тридцать четыре года прошло. Он превратился в пузатого лысого мужика и совсем не похож на красавчика, которого ты помнишь». – «Если увижу, я его узнаю».
Уже за полночь Сарате проверил телефон: сообщений от Элены не было. Он заказал еще джин с тоником и оплатил весь счет, после чего они переместились в бар в Чуэке. Мануэла опять пила «Аквариус», а он – алкоголь. Была среда, так что, когда в половине третьего они вышли из бара, большинство заведений уже закрылось.
– Я тут рядом живу, и у моей соседки наверняка найдется что-нибудь выпить. Джин у нее точно есть.
Таксист довез их до улицы Дос-Эрманас за площадью Тирсо-де-Молина. В квартиру они вошли на цыпочках, чтобы не разбудить соседку: та работала в больнице и вставала очень рано. Мануэла направилась на кухню, а Сарате сел у нее в комнате на диванчик, обитый тканью с узором из бабочек. Наконец она появилась, неся бутылку и стакан со льдом.
– Тоника не нашла.
Они немного поболтали, хотя Сарате беседа давалась с трудом. Комната у Мануэлы была большая, с собственной ванной; окно выходило во внутренний двор. Над письменным столом – полки с книгами по медицине, расставленными в идеальном порядке. Мануэла устроилась на стуле напротив Сарате. Он взял ее за руку, аккуратно притянул к себе на диван и, особо не раздумывая, поцеловал. Весь вечер он пил, стараясь затуманить сознание. Мануэла вздрогнула, секунду поколебалась, но все же решилась. Сарате словно хотел раствориться в ней: в запахе ее кожи, в ее дыхании, ее теле. Они занялись любовью, а потом в тишине уснули.
Он проснулся до рассвета, тихо оделся и вышел из комнаты, а потом из дома. Если Мануэла и слышала, как он уходит, то предпочла притвориться спящей. На улице Сарате достал телефон: было семь утра. Он увидел сообщение от Элены: «Я говорила с Рентеро. Он не может помочь нам с Гильермо Эскартином. Увидимся в девять в офисе. Люблю тебя».
Чувство вины пронзило его, словно приступ боли. До Пласа-Майор было меньше километра, и его охватило желание пойти к Элене и рассказать ей, что произошло ночью. Его вырвало выпитым накануне; в желудке было пусто, но Сарате почувствовал легкость, как будто сбросил балласт.
На улице Магдалена он поймал такси и четверть часа спустя стоял у барбершопа Бирама. Заведение еще не открылось, жалюзи были опущены. Сарате твердил себе, что должен отомстить за Гильермо Эскартина, но время шло, а он так и не убедил себя, что поступает правильно.
Наконец жалюзи с металлическим скрежетом поднялись. Сарате выждал на улице еще несколько минут. Когда он переступил порог, толстый парикмахер со шваброй в руках покосился на него с подозрением:
