Малютка сидела за столом. Взяв желтый карандаш и лист бумаги, она левой рукой загнула уголок и принялась резкими беспорядочными движениями заштриховывать лист, словно медиум в трансе, чьей рукой водит дух. Элена Бланко знала: прерывать девочку не стоит. Элена начала навещать ее в детском доме больше полугода назад и очень редко видела, чтобы Малютку захватило какое-то занятие. Обычно она спала, или лежала на полу в общей комнате в позе эмбриона, или сидела на стуле, уставившись в одну точку на противоположной стене, никак не реагируя на происходящее вокруг.
То, что Элена наблюдала сейчас, было исключением из правил и знаком, что состояние девочки потихоньку улучшается. Об этом свидетельствовало и многое другое. На ветвях в саду сидели птицы, и Малютка не пыталась, как раньше, приманить их, поймать и съесть, как дикая кошка. Ее организм уже не отторгал обычную пищу; она перестала яростно отбиваться, когда работницы детского дома прикасались к ней, и больше не кусала ни их, ни других детей. Элене хотелось научить ее целовать людей в знак нежности, но пока девочка отвергала любой физический контакт, любую ласку, даже от Элены. Единственным исключением стала Кошка, которая вечно дремала, свернувшись, у нее на коленях. Теплый взгляд, робкая улыбка – вот и все признаки расположения, достававшиеся на долю Элены за эти полгода. Большую часть времени Малютка, то есть Михаэла – Элена предпочитала обращаться к ней по имени, не используя прозвище, которое дали девочке на ферме, – проводила в собственном мире, и это пугало Элену, потому что мир, известный Михаэле, был адом.
Дом ужасов в Санта-Леонор, как окрестили его журналисты. Антон, больные обитатели этого дома, превратившие каждый день жизни ребенка в кошмар…
Лицо Михаэлы заливал октябрьский утренний свет, подчеркивая пушок на подбородке, прыщики, не до конца зажившие раны – когда девочку только привезли в детский дом, она постоянно билась о спинку кровати. И все же ее лицо было красивым, и Элена смотрела на нее с нежностью. Лист был почти заполнен желтыми штрихами, скоро ей понадобится новый, но Элена не даст ей его, пока Михаэла сама не попросит. Элене казалось, что она держит карандаш так же неловко, как когда-то ее сын. Хотя Михаэле скоро исполнялось девять, она выглядела младше, лет на пять – столько было Лукасу, когда он пропал.
Каждый раз, когда в мыслях Элены возникало имя сына, под ней словно разверзалась бездонная пропасть, огромная черная дыра, грозившая ее поглотить. Может, дело было в возрасте – Элене стукнуло пятьдесят один, а может, она просто устала, стараясь удержаться на плаву, но она чувствовала: силы у нее уже не те. Пора бы перестать сопротивляться и погрузиться в эту бездну.
Михаэла подняла взгляд на Элену. Просила еще лист бумаги? Элена медленно, чтобы не напугать, протянула его девочке. Та отреагировала неожиданно: схватила ее руку, прижалась к ней щекой и застыла в этой позе, будто прилегла на подушку. Инспектор подавила желание погладить ее по голове. Девочка-дикарка спала, положив голову ей на ладонь, – это было что-то новое. От каждого крошечного достижения Михаэлы вмиг, будто облака на ветру, рассеивались опустошенность и апатия, часто одолевавшие Элену.
