Если бы Михаэла жила с ней, она бы шла на поправку быстрее, так сказала психолог. Но она же постоянно повторяла: «Ты понимаешь, какую ответственность на себя берешь?» – когда Элена подписывала очередную бумагу, чтобы взять Михаэлу к себе, а затем, если все пойдет хорошо, начать процесс удочерения. Как объяснить, что эта девочка даст Элене не меньше, чем она ей? Они, как половинки разбитой чашки, дополняли друг друга. Травмы Михаэлы были настолько глубокими, что врачи считали ее случай безнадежным. Кошмар, который ей пришлось пережить, ставил крест на формировании нормальных привязанностей и отношений с другими людьми. Чудовищное прошлое девочки отпугнуло бы любого потенциального опекуна. Но не Элену. Она лучше всех понимала страдания Михаэлы. Наверное, именно это понимание превратило возможность удочерения в необходимость. Обещание общего будущего, таинственное и хрупкое, как серебряный мостик, связало их с того самого дня, как Элена приняла судьбоносное решение.
Но процесс оформления опеки оказался небыстрым: помимо беспокойства сотрудников детского дома, ему мешали бюрократические препоны. Было бы проще, если Сарате согласился бы разделить с Эленой это испытание, но он и слышать не хотел о Михаэле. Ни разу к ней не зашел. Поначалу он еще выдумывал какие-то нелепые отговорки, но потом и от них отказался. Когда Элена заговаривала на эту тему, Сарате погружался в мрачное молчание. Элена знала: Малютка напоминала ему о том, чего он не смог сделать для Чески, и это причиняло ему боль. Да и ей тоже, но разве имели они право винить в случившемся Михаэлу? Разве девочка не была жертвой тех же безумцев? Нет, Анхеля наверняка грызло что-то еще, Элена в этом не сомневалась. Какая-то более глубокая рана, которую Сарате скрывал ото всех и которая отдаляла его не только от Михаэлы, но и от Элены.
Три-четыре раза в неделю Сарате оставался ночевать в квартире Элены на Пласа-Майор. Они ужинали, слушали музыку, занимались сексом, но с каждым разом все меньше разговаривали: слишком много запретных воспоминаний и скользких тем, в которые лучше не углубляться, разделяло их. Не в их привычках было устраивать скандалы, бить посуду и кидаться оскорблениями; их размолвки проходили без слов – невысказанные мысли, уклончивые взгляды.
Она ничего не рассказала Анхелю о Григоре Николеску, биологическом отце Михаэлы. Его удалось разыскать: он приехал в Мадрид через несколько недель после того, как Малютку поместили в детский дом. Сначала Николеску собирался забрать Михаэлу к себе, но, проведя несколько часов с девочкой, чьи повадки напоминали звериные, утратил решимость. Психологи объяснили ему, что жить с дочерью будет тяжело, и ей лучше провести некоторое время в детском доме, под наблюдением квалифицированных медиков. Григоре с радостью ухватился за этот предлог, прыгнул в автобус и отбыл назад в Румынию, пообещав оставаться на связи. Элена полагала, что отец больше не объявится в жизни Михаэлы и, несмотря на обещания, даже не станет ей звонить, но несколько месяцев спустя Алисия, соцработница, сказала, что Николеску звонил в детский дом и интересовался состоянием дочери.
– Думаешь, он правда за ней приедет?
Алисия разделяла сомнения Элены: кому захочется посвятить жизнь заботе об искалеченном ребенке?
И вот Малютка сидела, прижавшись щекой к тыльной стороне ее ладони. Только Элена могла спасти Михаэлу.
Элена вышла на осенний мороз. Октябрь принес с собой ледяной ветер, и по пути к «Ладе» она плотнее запахнула пальто. Сев в машину, включила обогреватель и радио. В новостях передавали одно и то же, а сама она, как лабораторная мышь, металась по лабиринту, откладывая неизбежное и отказываясь принимать решения. Разбираться с работой в отделе криминалистической аналитики, в отношениях с Сарате, с населенной призраками квартирой на Пласа-Майор.
Настырно зазвонил телефон. На экране высветилось имя Буэндиа и фото судмедэксперта, агента ОКА – румяного, с широкой улыбкой. Элена сделала этот снимок в баре на улице Баркильо, где они отмечали раскрытие очередного дела.
Пока Буэндиа делился с ней первыми полученными данными, Элена ощутила какой-то внутренний толчок. Неужели это дело позволит ей вырваться из заколдованного круга?
До того как рынок наркосбыта переместился в Каньяда-Реаль, главным центром наркоторговли в Мадриде был квартал Лас-Барранкилья в Вилья-де-Вальекасе, возле штрафной стоянки «Медиодия-2». В те времена три сотни метров до штрафной стоянки прозвали «дорогой страха». Водители молились, чтобы не заглохнуть по дороге: ведь вокруг ошивались больше пяти тысяч наркоманов!
