Есть у этого мира свой особый, непостижимый порядок, и каждому человеку в нем отведено предназначенное именно для него место. Панайота никогда и ни за что не покинет родную Смирну. С глаз вдруг спала пелена, и она ясно увидела прошлое и будущее. Двери рая закроются, весь мир останется снаружи, а она – внутри, забытая всеми в стране, стертой с лица земли. Такова выпавшая ей доля. Так сплелись нити ее судьбы.
Глаза Панайоты наполнились слезами.
Стащив с пальца тонкое золотое кольцо с выгравированными внутри именами, она зажала его в ладони. Две большие слезы скатились по ее щекам и упали на розовые атласные туфельки.
Однажды утром Авинаша Пиллаи найдут мертвым в его квартире в Тилькилике. Тридцать лет индиец исправно платил за аренду в первый день месяца, поэтому, когда наступило уже пятое августа, а Авинаш так и не появился, хозяин дома заволновался. Квартиру открыли запасными ключами. Старик сидел на подушке перед камином, скрестив ноги по-турецки. На нем были белые шаровары до колен и больше ничего, ни пояса, ни головного убора. Длинные седые волосы спадали на голую грудь со сморщенной, как у чернослива, кожей.
Сначала никто и не понял, что он умер: казалось, просто медитирует. Как ни удивительно, не было ни следов гниения, ни запаха. Лишь затем заметили, что Авинаш не дышит, а тело его остыло.
Все это торопливо сообщил мне голос из трубки, которую держал у моего уха один из детей, живших в тот момент в особняке с башней. На рабочем столе Авинаша среди различных записок, старых газет, пожелтевших фотографий и заверенных печатью переводчика журналов нашли один-единственный телефонный номер – это был номер телефона нашего особняка.
Я черкнула несколько слов на бумаге и сунула ребенку в руку. Дома были лишь мы двое. Он прочитал в трубку:
– Пожалуйста, позвоните в консульство Великобритании.
Не могу же я взять похороны Авинаша Пиллаи на себя! Он мне не родня, он мне вообще никто. Столетний, выживший из ума старик, бродивший по улицам в поисках чего-то, что напомнило бы ему об ушедшей любви. По его словам, на самом деле он искал меня. Как он там говорил? Мол, никогда не оставлял попыток найти меня и, если бы нашел вовремя, увез бы меня в Париж, к Эдит.
Чего ради?
Я прожила достаточно жизней и пережила достаточно смертей. Так зачем бередить мой покой размышлениями о том, что могло бы случиться?
Да и что бы меня ждало, увези он меня к Эдит? Я бы погибла в Париже в тысяча девятьсот сорок четвертом. Эдит жила в одном из тех домов, что попали под бомбежку, устроенную даже не немцами, а британцами с американцами. Да и район был самый что ни на есть бедняцкий.
Почему Эдит там жила – не знаю, я его не спросила.
Возможно, ее зять, Филипп Кентербери, сумел-таки исключить Эдит из числа совладельцев компании. Впрочем, во время того страшного пожара он потерял все свои векселя и акции, а дома у них отобрали. Больше они в Измир так и не вернулись. Меня все эти подробности нисколько не интересовали, но Авинаш настойчиво рассказывал. В ту ночь, двадцать первого апреля (Авинаш не преминул назвать конкретную дату), Эдит спала в своей квартире недалеко от станции метро «Порт-де-ля-Шапель». Авинаша с ней не было. Будучи уже немолодой, упрямица ни в какую не желала жить с ним в одном доме. Уж сколько лет прошло с тех пор, но бывший шпион в этом месте своего рассказа все равно горестно вздохнул. Душа его застряла в прошлом, заела, как поцарапанная пластинка, и никогда ему из прошлого не выбраться.
Тот факт, что Эдит погибла не от немецкой, а от английской бомбы, не давал Авинашу покоя. Прервав рассказ, он опустил голову, будто виноват в ее смерти был лично он.
«Брось, чего тебе стыдиться?» – подумала я, но затем до меня дошло, что Авинаш был шпионом – хотя в те годы, разумеется, уже в отставке, – и он вполне мог знать, что британцы планируют разбомбить арсенал в Восемнадцатом округе, где как раз жила Эдит. Но для чего британцам и американцам вообще бомбить Париж? Какое мне дело до этого? Разве я сама не убедилась, что эти нелюди с легкостью переходят в войне с одной стороны на другую, как шашки в нардах?
Да и до Эдит Ламарк какое мне дело, если на то пошло?
Будь Сюмбюль жива, она бы, затаив дыхание, слушала историю о том, как «бедняжку Эдит» разорвало британской бомбой, и пролила бы немало слез. Однако с тех пор, как Сюмбюль повесилась в башне, прошло уже полвека.
Потеряв Эдит, Авинаш стал одержим желанием найти меня. Он верил, что я – ее дочь. Да что там верил, у этого неуемного сыщика не было ни капли сомнения. Мол, если я немного наберусь терпения, то к концу его повествования и я в это поверю.
Что ж, пусть рассказывает, раз ему так хочется.
Даже если я не хотела его слушать, что мне было делать? Спустить старика с лестницы?