Сложно в это поверить, но голос мой ни капельки не изменился! Может, из-за того что я столько лет им не пользовалась? Это был все тот же низкий, звучный голос еще не познавшей жизнь семнадцатилетней девушки.
Глаза Ипек распахнулись еще шире, и она, прижимая тетрадь к груди, вскочила с кровати. Одета она была в пижаму с овечками. Я успела наступить лишь на первую ступеньку лестницы, ведущей в мою башню, когда она схватила меня за руку.
Сверху по лестничному пролету лился такой знакомый мне свет, сопровождавший меня все эти годы в моем молчании. Игравшие на лице девушки тени делали его еще больше похожим на лицо Сюмбюль. И когда она заговорила, в голосе ее послышались те же решительность и материнская забота, которые всегда наполняли голос Сюмбюль.
– Нет, ты не можешь умереть! Нет-нет. Только не сейчас, когда к тебе наконец вернулся голос. Ты столько еще должна рассказать! Давай пойдем куда-нибудь и отпразднуем рождение твоего голоса. Хочешь, я отвезу тебя на Кордон? Посмотрим на море, позавтракаем, ты будешь рассказывать, а я слушать. Я вот как раз очень проголодалась. А ты? Нет, даже и не думай. Больше ты туда не вернешься. Подожди, я сейчас быстренько соберусь. Нет, теперь уж никакой башни. Подожди меня здесь, в моей комнате.
Она вывела меня в коридор, взбежала наверх и захлопнула спрятанную под обоями дверь. Посмотрела с недоумением на замок, который Хильми Рахми когда-то собственноручно повесил, а затем без тени сомнения защелкнула его, навеки запирая вход в башню. И умчалась в своей пижаме с овечками в ванную комнату.
Я легла на ту самую узенькую кровать, где когда-то по утрам, вернувшись из спальни Хильми Рахми, снова и снова вспоминала каждую секунду ночи, проведенной в его постели. Уткнулась носом в подушку, на которой остался аромат кожи Ипек: как и у Сюмбюль, кожа ее пахла жимолостью и корицей.
Ключ, который когда-то собственными руками вручил мне Хильми Рахми, по-прежнему висел у меня на шее, но я знала, что больше никогда не поднимусь в свою башню. Пусть немая Шахерезада ждет там своей смерти, а я, снова обретшая дар слова, вернусь к жизни.
– Я хочу услышать всю-всю историю с самого начала, – сказала Ипек, когда мы сели за столик.
Я же пыталась понять, где мы. Улыбчивый официант, тут же выставивший перед нами тарелочки с помидорами, оливками и разными сырами, сказал, что до этого здесь был кинотеатр «Тайяре», или, как его называли еще раньше, «Синема Паллас». В тысяча девятьсот двадцать третьем году здесь впервые вышла на сцену мусульманская женщина, теперь в ее честь на здании висела памятная табличка, а улица носила ее имя. Про «Театр-де-Смирне» он не знал.
Повернув голову, я со страхом взглянула на море. Сколько жизней оно поглотило, а цвет его от этого совсем не помутнел – все те же лазурно-голубые волны набегали на берег. Только солнце, казалось, палило еще беспощаднее и злее. В воздухе чувствовался легкий привкус угля. Перед нами прошли, пересмеиваясь, две девушки. С мороженым в руках. Юбки – выше колена, волосы распущены. Где-то вдалеке лилась веселая песня.
Официант что-то говорил, но Ипек не было до него никакого дела: она, проследив за моим взглядом, тоже любовалась видом.
– До чего же этот город прекрасен! Есть в его воздухе, в его ветре что-то такое, отчего любая печаль вмиг улетучивается и человек вспоминает о том, в каком чудесном мире он живет. Знаешь, что я думаю? Что бы ни случилось, дух этого города не убить. Сожгите его дотла, сровняйте с землей, выгоните всех его жителей и поселите на их место новых – а дух-то, этот дух свободы и радости, все равно останется прежним. Не так ли? Что ты думаешь?
На последних словах к глазам моим подступили слезы.
– Тетушка, дорогая, ты лучше прочитай мне все, что написано в твоей тетради, с самого начала. А куски на греческом и французском расскажи по-турецки. Голосу твоему надо разработаться.
Так вот, значит, оно как: нужно только появиться тому, кто пожелает услышать, голос сам и вернется!
Я открыла первую страницу и наклонилась поближе к Ипек. Ее глаза, унаследованные от Сюмбюль, с нетерпением смотрели на меня, словно передавая мне свою поддержку. Я надела очки, висевшие на шее на цепочке, откашлялась и поставила палец на первое слово первой строчки.