С кем он потом знакомился, о чем разговаривал? Ничего этого Авинаш не помнил. Даже о той тревоге, которая мелькнула на лице Джульетты, когда в дверях появилась ее дочь, он вспомнил лишь на следующее утро, когда, растянувшись на матрасе в своей комнате, перебирал в уме события прошлого вечера. Однако на самом деле он думал об Эдит. В момент, когда он поднес к губам ее пальчики, на одном из которых сияло кольцо с сапфиром, в животе у него что-то оборвалось.
Комнату наполнял бархатный голос муэдзина Нури, а в памяти Авинаша снова и снова проигрывалась одна и та же сцена. Снова и снова он вспоминал, как прикоснулся губами к тонким белым пальчикам, и живот его сладко стягивало, а сердце выскакивало из груди.
Авинаш Пиллаи впервые в жизни по-настоящему влюбился.
– Ну а что было дальше, ты, ласточка моя, и сама догадываешься. Эти двое каждый день после обеда встречались в том доме в начале улицы Васили и, накурившись кальяна с гашишем, такие трюки вытворяли, лучше даже не спрашивай.
Когда я услышала эту историю, в городе не было уже ни Эдит, ни Авинаша, ни улицы Васили, где стоял дом, в котором они встречались в послеобеденные часы и занимались любовью. Пленительными историями о любовных приключениях богачей-европейцев развлекала нас, женщин, цыганка Ясемин.
С того рассветного часа, когда меня нашли без сознания в саду у дома на улице Бюльбюль, прошло уже немало времени. Может, год, может, два. Я не знаю. Время потеряло всякое значение. Я не могла заставить себя выйти, чтобы взглянуть на руины родного города, однако, несмотря на все страдания и утраты, пережитые мной, я все еще была молода и с присущей молодости силой ухватилась за новую жизнь под новым именем, которая началась для меня в турецкой семье.
Теперь я была Шахерезадой – без языка, без родных и без прошлого.
В ту ночь, когда меня нашли, я онемела, и способность говорить не вернулась ко мне до сих пор. И вряд ли когда-либо вернется. В чем-то это было даже хорошо: тех, кто говорил на моем языке, насильно забирали из родных домов и деревень, где тысячелетиями жили их предки, и отправляли на другой берег моря. А я не хотела потерять ни пахнущую корицей Сюмбюль, вернувшую меня к жизни, ни сам этот дом, где я теперь жила.
Стоило только цыганке Ясемин вынуть из своего мешка самые разные товары, разложить их на оставшемся от европейцев большом столе с замысловатыми коваными ножками и начать рассказывать о любви, вспыхнувшей между Эдит и Авинашем двадцать лет назад, как все женщины сбегались на кухню и, разинув рты, слушали. Все женщины – это Сюмбюль, ее овдовевшая невестка Мюжгян, Макбуле-ханым, чернокожая нянька Дильбер из эялета Хабеш и я, Шахерезада. На кухне стоял запах бергамота и лука, который вечно резала Гюльфидан (она была родом из города Митилини и попала сюда как раз в результате обмена населением[26]). В самоваре кипел чай, на мангале подходил кофе. Дильбер, женщина не менее крупная, чем цыганка Ясемин, закладывала дрова в огромную печь с шестью конфорками, также оставшуюся от европейцев, и жарила фасоль на оливковом масле. А я готовила салат из горчицы, огуречника и цикория, которые росли в нашем саду, а также из собранных цыганкой в горах мака, мари и плодов терпентинного дерева.
В то время мы уже жили в особняке, который мужу Сюмбюль, полковнику Хильми Рахми, подарили за заслуги на войне. А в старый дом на улице Бюльбюль в верхней части мусульманского района в гордом одиночестве вселился сердитый Мустафа-эфенди, отец Хильми Рахми.
– У Авинаша-то до этого по части женщин опыта особого не было, но он оказался учеником способным и тотчас наловчился, подогреваемый Эдит, Откуда я это знаю? Кошки с улицы Васили поведали, рыбка моя.
Сбоку от меня сидела Сюмбюль – пока еще в здравом уме. Поставив локти на стол и по-детски подперев пухлые щеки ладонями, она бог знает в который раз слушала одну и ту же историю. Зеленые глаза широко распахнуты, а веер из страусиных перьев, который она обычно не выпускала из рук, лежал забытый на горшке с пшеницей. Сюмбюль питала большую слабость к рассказам о перипетиях жизни богачей-европейцев. После того как эти люди, придававшие городу неповторимый характер, в одну ночь исчезли, она хваталась за сказки Ясемин о былых временах, как за спасательный круг.
На столе лежали льняные и шелковые ткани, тесемки, кружева, лоскутки… Ходили слухи, что Ясемин наведывалась в Борнову, Буджу, Парадисо, в дома и особняки, принадлежавшие прежде грекам и армянам, которые всё оставили, спасая свои жизни. Оттуда она и уносила добро на продажу, в том числе платья, шляпы и украшения. Иной раз в ее мешке оказывались скроенные лучшими мастерами женские платья-энтари, рубашки, или же она доставала изысканное муслиновое платье с кружевным воротом, нижней юбкой из самой качественной ткани, пропитанное ароматом далекой жизни, исходившим из подмышек.