На самом деле мы впервые увидели друг друга на пьяной вечеринке в бруклинской квартире возле железной дороги, где жил приятель нашего общего приятеля. Нам было немного неловко, потому что у нас создалось впечатление, что там все знали друг друга, кроме нас.
— Малыш Микки, это, кажется, Джейн. Поздоровайся, — сказал наш хозяин в гавайской рубашке, а потом побежал за новой бутылкой водки.
Так мы и разговорились. Тогда еще я щеголял больничным шиком — зеленым балахоном поверх летних хлопчатобумажных брюк, но в ней ничто не выдавало корпоративную Америку: она пришла в джинсах и полосатой блузке без рукавов, открывавшей ее руки — сильные округлые руки, которые я по-прежнему любил.
— Итак, — улыбнулась она, крепко пожав мне руку, — вас все друзья называют малыш Микки?
Только на таких вечеринках, сказал я. Потом мы оба признались друг другу, что ни с кем здесь не знакомы. Кто-то толкнул ее сзади, она толкнула меня, и я пролил водку, а она галантно принесла мне другой стакан. Я был очарован. Мне всегда нравились уверенные женщины. Когда в крохотной гостиной стало слишком шумно, мы встали грудь к груди в узком коридоре и самоутверждались часа два. Я решил, что она настоящая атомная станция; она решила, что я умный и симпатичный. Мы стали встречаться. Потом я звонил ей из другой части штата, где проходил интернатуру, и она чуть ли не запрыгивала ко мне в ухо. В то время она была младшим заместителем гендиректора в «Амоджене» и только и мечтала о том, как бы перелезть через голову своего начальника. Мы встречались в кофейне «Делюкс» на бульваре Линден, потому что я не мог уйти слишком далеко во время перерыва, и держались за руки, а иногда и за другие части тела, под столом. Однажды она даже доехала со мной до больницы, где мне удалось найти незанятую койку. В другой раз она целых полчаса языком не давала мне подняться. Мы по очереди выполняли желания друг друга.
Но я уже давно не слышал у нее этой интонации. С кем это она так беседует? Я вытянул шею, как будто я электронное подслушивающее устройство на выдвижном штыре, но она уже повесила трубку. Это только начало офисного романа или уже продолжение? Надо ли мне по-прежнему разыгрывать из себя славного парня? Или уйти прямо сейчас и избежать неприятной разборки? Сколько я еще могу задать безответных вопросов, основываясь на подслушанном телефонном разговоре? В мыслях я уже подходил к двери. «Погоди», — посоветовал Мартин. «Да уж, задержись, — остановил меня Сногз. — Может, это к лучшему».
Тогда я вспомнил свое решение. Старый Майкл мог бы пуститься в обвинения, когда она появится, или даже хуже — ничего не сказать об этом, а потом затеять ссору, которая была бы заменителем агрессии, которую я действительно чувствовал. Новый Майкл не попадется в ловушку. Итак, когда она спустилась, сияя после разговора, с кем бы она ни говорила, я стал рассказывать про матч. Даже посмеялся над своей травмой.
— Вот так, стараешься угодить всем. — Я пожал плечами, стараясь удержать на ноге пакет со льдом. — Мистер Славный Парень, понимаешь ли.
— Понимаю. — Джейн встала сзади меня и положила руки мне на спину. С минуту она массировала мне плечи, потом ее руки упали. — Майкл, знаешь, в чем проблема?
— Хм, нет.
Джейн устало покачала головой. Потом она произнесла то, что явно было итогом многодневных размышлений:
— Знаешь, быть славным парнем — это одно, но ты превратился в тряпку.
Она права. Я согласился с ней на все сто.
Через три недели после бедствия специалист по восстановлению после бедствия таки не успел восстановиться. Он почти все время проводил дома, засыпал и высыпался, отстраняясь таким образом. Встав, он делал себе бутерброд и ходил по квартире, переставляя вещи с места на место. Кружка с Винни-Пухом скалилась на него из-за дивана, и он не мог найти бритву. Кроме как в магазин за едой, ему не нужно было выходить, не нужно было быть в каком-то месте в какое-то время. Когда закончится выходное пособие, он должен будет пойти на поиски другой работы, или, скорее, даже раньше, чем оно кончится, но в голове у него мутилось. То, что он совершенно бросил пить таблетки, одновременно было и хорошо, и плохо. Он больше не чувствовал сонливой слабости, которую относил на счет дилантина и которая стала его образом жизни, но вместо этого ему постоянно было не по себе и как-то тревожно. Он плохо спал и просыпался когда попало. Судя по тому, сколько было времени, когда он в прошлый раз смотрел на часы, он решил, что сейчас около полудня. Он стоял у окна и смотрел в никуда. Грязно-белый полумесяц стаявшего снега на дорожке казался жеваным. Серая бахрома январских облаков окрашивалась злобой. Что ж, возможно, кто-то из его начальников во «Взаимной лояльности» все еще злится, но, может быть, ему стоит разозлиться тоже.