Я научился вести себя так, как все. Научился правилам игры, милой, невинной игры, которая ничего не значит, потому что, в сущности, может означать все что угодно. Но когда я очередной светлой ночью лежал в своей комнате или на морском берегу, а рука моя погружалась в трусики еще одной разбитной или робкой девицы, я постоянно чувствовал, что между моей рукой и моими мыслями существует дистанция. Она же существует между тем человеком, каким я был в глубине души, и тем наверняка безумно симпатичным, но абсолютно равнодушным парнем, которому девушка пристально смотрела в глаза, а он между тем лихорадочно пытался приладить презерватив. Я смотрел на эту чувствительную сцену как бы со стороны и снова вспоминал те счастливые часы в развалинах, когда я лежал на покрытом пятнами плесени диване и, наслаждаясь отдыхом, смотрел на звезды сквозь отверстие в крыше, и единственным моим обществом были бродячие коты и шуршащие мыши. Отшельник холодно взирал на меня из развалин своего прогнившего царства, и я видел холод его глаз, но его самого я видеть не мог. Мне представляется лишь слабый отсвет звезд, словно подернутых снежной мглой, в раме из скрипучих стропил кровли. Всякий раз, когда очередная девушка шептала мне на ухо милые нежности, а я отвечал ей обычными стереотипными фразами, то думал о том, что это всего лишь слова, не более чем обычная меновая торговля под покровом ночи, одно слово в обмен на другое, ласка в обмен на поцелуй, нежный взгляд в обмен на возможность головокружительного проникновения внутрь, между ее прельстительными ляжками. Слишком велико было различие между моими внутренними ощущениями и внешним поведением, от которого мне удалось отрешиться на то время, когда я жил в доме, где между стен летали птицы, а из цементного пола в подвале поднимались растения.
Когда я видел, как моя мать красит губы и осыпает лицо пудрой, перед тем как отправиться на свидание к своим любовникам, то невольно спрашивал себя, почему она когда-то жила с моим отцом. Впрочем, они ведь были так молоды, лишь немногим старше, чем теперь был я сам, всего лишь дети, заблудившиеся в светлые ночи. Быть может, это была лишь случайная ночь в дюнах или в снятой комнате, где у них произошла случайная, единственная встреча, краткое, упоительное, головокружительное свидание, которому они придали слишком много значения. А быть может, они кинулись друг другу в объятия потому, что им надоело болтаться с кем попало. Как бы то ни было, я невольно задавался вопросом, не появился ли я на свет вообще по недоразумению. Может, по представлениям матери, это должен был быть не я, а кто-то другой. Но по мере того как я превращался в красивого юношу, она стала больше интересоваться мной.
Она, поддразнивая, с любопытством выспрашивала меня о моих любовных приключениях и делала меня поверенным своих тайн, как будто мне впрямь было интересно слушать о том, когда, где и с кем она лежала в постели. Теперь мы с ней были товарищами, и я был единственный, кто, по ее словам, «понимал ее». Когда мой отец возвращался из своих зарубежных командировок, я навещал его в квартире, которую он снял в городе. Он, как и в былые времена, рассказывал мне о своих мостах и плотинах, но я слушал его рассеянно и отвечал уклончиво, когда он осторожно выспрашивал о том, как идут дела дома. Время, когда я мечтал о том, чтобы стоять рядом с ним на строительных площадках в жарких странах, внезапно отодвинулось куда-то далеко-далеко, и теперь, когда я получал его неизменно лаконичные и ничего не говорящие открытки, они казались мне столь же ребяческими, каким был я в те годы, когда прятал их в коробку под кроватью, чтобы потом перечитывать ночью, в часы бессонницы.
На спектакле он проснулся лишь тогда, когда артисты стали выходить на вызовы, но зато первым вскочил с места и стал аплодировать с особым усердием, точно хотел загладить свою дремоту во время представления, а моя мать тем временем вышла на сцену одна, приняла букет цветов, который ей передала пунцовая от смущения билетерша, и поклонилась восторженной публике с заученной скромностью. Впрочем, восторженность — это не то слово. Публика буквально исходила слюной от экстаза. Глаза зрителей сияли, точно у новообращенных христиан, они топали ногами и аплодировали так, что, казалось, готовы были содрать кожу с ладоней. Итак, моя мать снова добилась своего. И на этот раз ее ограниченный, но хорошо изученный и доведенный до совершенства набор патетических и вульгарных гримас внушил публике ощущение подлинности жизни, глубокой и удивительной жизни, а не того декорированного, дешевого и коварного подражания, от которого они отдохнули в этот вечер, а потом, когда зажжется свет, они снова вернутся домой, испытывая одновременно и блаженство, и чувство обделенности.
