Поняв, что Астрид к нему никогда больше не вернется, он, как ни странно, связал себя браком с ее заместительницей и даже поспешил завести ребенка, с тем чтобы она от него не сбежала. Теперь он вынужден был посмотреть в лицо фактам и признать, что время побед для него миновало. Его жена также годилась ему скорее во внучки, но теперь этого никто не замечал, видя их вдвоем, так как кинорежиссер держался молодцом, а у нее уже не было такого подтянутого животика, как до родов. В общем он был из тех, кого называют счастливчиками. Он стоял рядом со своей молодой женой, незаметно опираясь на ее плечо, и если он и впрямь справится со своими обязанностями, то может статься, что она останется с ним до самой его смерти. В последний раз я видел его лет десять назад. Когда Симону исполнилось тринадцать лет, он спросил меня, нельзя ли избавить его от визитов к отцу. Ему все больше не по нутру было являться на виллу, где он когда-то жил, и быть свидетелем того, как кинорежиссер расточает заботы своей новой семье. Я думаю, дело тут было не в том, что он чувствовал себя покинутым сыном. Он, должно быть, уже достаточно подрос, чтобы понимать истинные побуждения отца, который приглашал его к себе, поскольку эти визиты вежливости как бы подтверждали, что его предательство прощено, и убеждали его в том, что подобное вообще можно простить.
Астрид скрепя сердце только ради Симона согласилась поддерживать отношения со своим бывшим мужем. Раз в несколько месяцев он нам звонил, и если случалось, что трубку брала Астрид, лицо ее мрачнело, когда она шла звать Симона к телефону. Она обычно говорила: «Твой отец» и никогда не называла его просто «отец». Она так и не простила его, но, судя по всему, не сумела простить и самой себе то, что когда-то играла роль, которую затем стала играть ее заместительница. Роль маленькой очаровательной тайны, каприза его похоти. Но, несмотря на это, проигнорировать день его шестидесятилетия у нее не хватило твердости. Меня часто удивляет, до чего прочно укоренились в нас семейные условности, независимо от того, каковы бы ни были отношения в семье. Не было ни одного Рождества, чтобы мать не сидела вместе с нами за праздничным столом, и это при том, что я без зазрения совести целыми неделями до этого не звонил ей. Почему-то люди становятся сентиментальными в определенные периоды, не по велению сердца, а просто подчиняясь совершенно бессмысленным определенным датам календаря. У Астрид это особенно бросалось в глаза, поскольку родители ее погибли, когда она была еще девочкой. У нее не было ни братьев, ни сестер. Симон, Роза и я были ее единственной семьей, и она сама выбрала нас, до этого отвергнув кинорежиссера. Это ее желание быть на дне рождения экс-супруга не было уступкой Симону, потому что тот лишь пожал плечами, когда мы однажды утром нашли в почтовом ящике приглашение, снабженное достаточно фривольной фотографией, на которой кинорежиссер стоял в плавках, обнимая за плечи свою молодую жену и своего ребенка, на фоне настоящего деревенского дома, вероятно, где-нибудь в Провансе. Он, обольститель, стоял, вперив в пространство свой настойчивый взгляд и положив руку на крутые ягодицы своей юной жены, молодцеватый и мужественный, словно какой-нибудь подражатель Пикассо. В приглашении было сказано, что он рад будет видеть нас у себя. Ну разумеется, он, без сомнения, рад будет на один день собрать у себя весь свой гарем, словно благодушный паша, поглаживающий свое брюхо, любуясь плодами своего благоухающего сада.
