У всех пауков, как узнал Хон, есть правило: радуйся сам и радуй других. Чтобы порадовать соседа, паучок всегда приносит во рту вкусные листики и лепестки, которые падают в воду с цветов.
Говорит паучок отрывисто, и видно, что он очень волнуется, потому что ещё один закон подводных обитателей требует: начинай беседу с другом, только когда взволнован, ибо в этот момент ты искренен сердцем!
— Ты... очень... интересный, — паучок поворачивает то влево, то вправо круглые глазки. Этим он выражает удивление, так как головой он не может ни покачать, ни повертеть.
— Чем интересный?
— Усов нет и глаза... плоские. Почему?
— Плоские... тоже скажешь. Зато у тебя как ягоды. И голова не шевелится. А у меня — смотри!
Мальчик покрутил головой, но паучок не оценил этого.
— Наш главный паук говорит, что люди глупые и жадные. Правда? — с удивлением спрашивает он.
Хон не знает, что ответить. Люди — разные. Есть отец, есть мать, есть пастухи и лекарь Красной нарты...
— А у вас все умные и добрые? — язвительно отвечает мальчик.
— Все! Мы дружно живём. Одной семьёй. А вы?
Хон не знает, что сказать. Вопрос, заданный паучком, смутил его. Какая уж дружба, если старого пастуха убили, Илир с собакой живёт. И в чуме... От стыда за родных мальчик закрывает глаза, чтобы не видеть насмешливый взгляд паучка.
Когда Хон открыл их, то пожалел об этом. Только что было светло, солнечно, а сейчас темно и пахнет едким дымом.
— Ма... почему темно? — спросил Хон и не услышал своего голоса: такой он был слабенький.
Но мать подбежала, пошарила руками по одеяльцу, нащупала лицо сына. Руки у неё холодные и твёрдые, точно деревянные.
— Мама, не трогай меня. Зажги огонь...
Мать торопливо отошла к очагу. Огонь — единственное, что теперь просит сын у неё и жизни. Человек перед смертью тоскует по теплу и свету, тоскует жадно, как по еде... Женщина , чтобы угодить больному ребёнку и отогнать чёрные мысли, развела большой, сильный костёр. В чуме стало уютней, светлей.
Хон, высвободив из-под одеяла руки, наблюдает за тем, как мечутся в дыму искры, и изредка посматривает на мать с нетерпением и любопытством. Надо что-то ответить паучку. Пусть все жители подводного стойбища знают о людях не только то, что они глупые и жадные.
— Мама, скажи, люди умно живут? Меня сейчас паучок спрашивал.
Мать вытерла слёзы, поглядела встревоженно.
— Какой паучок, сынок?
— Из маленького озера.
Мать покачала головой и всхлипнула. Хон досадливо махнул рукой и, отвернувшись, устало вздохнул. Повторил ласково и терпеливо:
— Ты можешь ответить, как люди живут? Мне это надо...
— Сыночек, маленький мой, я не знаю. Мы с людьми почти не жили. Всё время одни и одни. Нашу жизнь ты сам видишь, а как в других стойбищах — не знаю...
— Как не знаешь, ты же большая? — удивился Хон.
— Вот ты у меня вырастешь и узнаешь, обязательно узнаешь.
— Что же я паучку скажу? — Хон готов был заплакать от обиды, но даже для этого нужны силы, и он просто закрыл глаза.
Мать опять скорбно покачала головой, спросила ласково:
— Ты про кого говоришь, сынок? Кто этот паучок?
Но Хон не ответил. Он уже погружался в прозрачный и
чистый подводный мир, с нетерпением поглядывая на коричневый листок на дне, из-под которого вот-вот должен показаться сосед-паучок...
Утром все в чуме проснулись от крика и бормотанья Хона. Майма протянул руку к постели сына и почувствовал на пальцах что-то липкое. Откинув заячье одеяло, запачканное кровью, он увидел маленькое усохшее тело, широко раскрытые глаза Хона, и леденящий озноб прополз по спине хозяина чума.
Мать кинулась к мальчику:
— Хон, сынок...
— М-а-а, — ребёнок пытался что-то объяснить, но не мог.
Майма опомнился и наклонился над ним:
— Что тебе, Хон?
— На волю, — еле выговорил тот и надсадно, с хрипом, закашлялся.
Отец вынес сына. Утро было тёплое, ясное.
При свете солнца лицо Хона показалось Майме страшным. Он хотел отойти, отдав сына жене, но мальчик попросил:
— Подними мне голову.
Майма посадил его на нарту, поправил подушку. Сел рядом и, ожидая ещё просьбы, снова посмотрел Хону в лицо. И поёжился. Он всякие видел глаза — хитрые, трусливые, умные, заискивающие, гневные, ненавидящие. Но такие — мудрые, усталые, словно знающие главную тайну жизни, — впервые. Даже у отца, многоопытного Мерчи, не припомнит такого взгляда. И это у ребёнка, тщедушного и немощного?.. А Хон тоже будто в первый раз увидел так близко отца. И был неприятно поражён жёстким выражением лица. «Каменное», — подумал он и отвернулся, чтобы не видеть отца. Тёплый ветер гладил его щёки, лоб; солнышко было настолько ярким, что даже если крепко зажмуриться, всё равно увидишь свет — жёлтый, весёлый.
— Маленькие озёра есть?
— Какие озёра? Лужи, что ли?
Сын нехотя кивнул.
— Луж много. — Майма рад, что сын заговорил с ним. Он улыбается, стыдясь своего чувства, хмурится и ворчит:
—- Очень много... Даже под чум заползают. Скорей бы уж высохла эта грязь. Я все кисы промочил.
