Зрелище, от которого любая муха надорвет животики.
На дворе ночь, спать хочется невероятно, а он зажег лампу, лежит и смотрит на меня.
Все имеет свои границы! Я так истрепала нервы, так устала, что жду не дождусь, когда можно будет удрать от этого маньяка.
Ночью не выспишься, а завтра с утра, наверно, опять будет прыгать за мной с горячим чайником в руке…
Всему есть границы! Этот человек чуть не вогнал меня в гроб!..
Сегодня я подошла к паутине (паука давно нет, и мне хотелось рассмотреть это дурацкое сооружение…). И что же вы думаете! Этот человек уже тут как тут… Замахал руками, заорал что-то диким голосом и так испугал меня, что я метнулась в сторону и запуталась в паутине.
Постой! Оставь! Я сама! Я сама выпутаюсь… Да оставь же! Крыло сломал, медведь. Нога, нога! Осторожнее, ногу! Ф-фу!
Не-ет, миленький, довольно.
Что это? Сигнал на обед! Какое счастье! Открывается дверь, и я – адью!
Теперь уж не буду такой дурой. И сама хобота сюда не покажу, и товарищей остерегу:
– Товарищи-мухи! Держитесь подальше от тюремных камер!! Остерегайтесь инквизиции!
…Проснувшись, Илиодор долго лежал в постели. Вставать не хотелось: во рту было скверно и за окном моросил дождь. Он крикнул:
– Игнатий!
– Что прикажете, отец?
– Почему сапоги не вычищены?
– Да они вычищены.
– Врешь, врешь, лукавый! Я знаю, что я тебе сделаю: я предам тебя анафеме.
– Да за что же, помилуйте…
– Вот тебе: нерадивому отроку Игнатию за небрежное исполнение обязанностей – анафема!
– Мерси вас! Дослужился…
– Вот тебе. Выкуси!
– Уж, кажется, так чистил, все руки обломал. Должно быть вакса плохая.
– Вакса плохая?! Что ж ты молчишь. Тащи сюда коробку! Эта коробка? Ага! Я им покажу.
Илиодор вскочил с кровати, осмотрел коробку и, простирая руки, торжественно воскликнул:
– Акционерному обществу производства лаков и вакс «Молния» – анафема! Анафема! Анафема!
– А с меня как же… Снимите?
– С тебя? Ну, можно и снять, если тебе уж так приспичило. Какова погодка?
– Да, неважная. Такую грязищу замесили, что выйти нельзя.
– Ага, вот что. Грязище, на земной поверхности замесившейся – анафема!!
– Хватили, тоже, – пожал плечами Игнатий. – Будто грязи от вашей анафемы тепло или холодно. Ей все равно, что в аду, что тут. Да и не сама она замесилась, а люди замесили.
– Люди замесили?.. Человекам, замесившим с предыдущего на сегодняшнее число грязь – анафема!!
– Довольно уж вам. Кто и месил-то… Сами вчера и месили. А лучше бы вы на булочника нашего обратили внимание – который раз уже булки к чаю керосином продушены.
– Хорошо, – покорно сказал Илиодор. – Булочнику, булки керосином продушающему, – анафема! Мастерам его, подмастерьям и мальчикам, иже помогают разноске булок – анафема!
Он устало вздохнул и уселся за чай. Отпил глоток, подумал и встал:
– Мелочным керосиноторговцам, оптовикам и их наливным баржам – анафема! Нефтяным источникам, иже из земли бьют зря, а не бьют жидов, яко полагалось бы – анафема! Нефтеносным землям и новым на них заявкам – анафема! Департаменту, ведающему укрепление новых заявок – анафема! Министру оного ведомства – такоже! И председателю совета министров – сугубо!
– Эх, куда заехали, – удивился Игнатий. – Одевались бы лучше. С левой ноги, видно, встали.
– Левой ноге, поперек правой, забегшей – за прыткость, обстоятельствами не вызванную, – анафема! – заметил вскользь Илиодор, надевая сапоги.
– Сегодня одну ногу, завтра другую, – покачал головой Игнатий, – этак, вы, отец, по кускам сами себя предадите.
– И предам! – сердито крикнул Илиодор. – Не твое дело вмешиваться в деяния отцов церкви. Отчего платье не вычищено?!
– Щетки платяной нету.
– Отсутствию платяной щетки – анафема! – раздраженно сказал Илиодор, выходя из дому.
Идя по улицам, ворчал:
– Грязь-то какая анафемская. И все это дождик анафемский. Оно, и отцы города хороши. Не могут вымостить, анафемы. Их дело за этим смотреть. А не доглядели – полиция должна доглядывать. А полиция не доглядела – анафеме ее за это, анафему, предать.
– Здравствуй, отец Илиодор, сказал какой-то господин, приближаясь.
– А-а, борзописатель! Все лжу строчишь? Постой! Постой! Я тебя анафеме-то предавал?
– А, ей-Богу, не помню, – призадумался журналист.
– А ты вспомни. Может, уже предавал, так тогда что ж зря трудиться.
– Да это как же можно выяснить?
– На том свете выяснится.
– Гм… Не помню. Кажется, предавали.
– Ну, ступай с Богом, крапивное семя. Вот газетка твоя, кажется, без анафемы выходит. Надо бы ее…
– Спохватились! Вчера губернатор закрыл.
– Эх-ма! Ну и люди. Из-под носа у человека вытянуть готовы.
Журналист пожал плечами и ушел. Илиодор нерешительно почесал затылок и сказал крайне неуверенно:
