– Губернатору, газету закрывши, – анафема!
А в мелочной лавке возгорелся спор:
– Без денег товара не выдам. Нет таких правил.
– Нет, ты мне выдашь, филистимлянин!
– Это, как хотите назовите, а товару не дам.
– А я тебя за это анафеме предам.
– Слыхали! С анафемы шубу не сошьешь.
– Так вот же тебе: лавочкину Перфильеву со чады – анафема!
– Дело ваше. А только товару не дам.
– Трижды анафема лавочнику Перфильеву!
– Мерси. И вам того же желаю. Терентий, проводи их.
– Хлопочешь, хлопочешь, – жаловался, ложась спать, Илиодор, – а толку ни на грош. И того прокляни и этого. День-деньской передохнуть некогда.
Игнатий сочувственно покачал головой и сказал:
– Это потому, что вы в розницу работаете, а не оптом. Оптом сподручнее.
– Да, как же – оптом-то?
– А так: предайте всю землю анафеме – уж тогда никто не вывернется. Всяк под нее влопается. И вам спокойнее.
– Ишь ты, а ведь верно.
Илиодор вскочил с кровати и привычным движением простер руки:
– Поверхность и недра всея земли, со всеми находящимися на них постройками и живым инвентарем, отныне и до века предаю…
– Кроме нас, отец, – подмигнул Игнатий. – Нам-то с вами чего в эту историю впутываться.
– Ладно!.. и живым инвентарем, кроме мниха Илиодора и служки Игнатия, – отныне и до века предаю анафеме навеки нерушимой!
– Ну, а теперь спать, – сказал он, меняя торжественный тон на обиходный.
И мирно заснули эти два человека – единственные в своем роде на всем земном шаре с его поверхностью, недрами и живым инвентарем.
Однажды в начале мая 1916 года (числа точно не помню) я был приглашен по телефону приехать в Царское Село.
Звонил адъютант бывшего царя, граф Чубатов:
– Государь очень хочет познакомиться с вами, приезжайте завтра утром запросто. Форма одежды – жакет.
«Неприкосновенность личности» и «свобода печати»
На другой день ровно в 12 часов утра я встретился с царем на усыпанной гравием дорожке сада, примыкающего к царскосельскому дворцу.
– Вот вы какой! – приветствовал меня Николай. – Я думал, вы старше.
– Это и для меня удивительно, ваше величество, – возразил я, – как я еще не превратился в дряхлого старика? При наших дурацких порядках человек в 20 лет может колесом согнуться!
– А что? – насторожился царь, бросая на меня недоумевающий взгляд исподлобья.
– Цензура душит. Прямо сил нет.
– Неужели? Я об это и не знал, – мягко заметил Николай (вообще, в обиходе он был чрезвычайно мягок и вежлив).
– Ну как же. Прямо дышать нельзя.
Почему-то этот разговор был ему не совсем приятен. Но он не показал виду и деликатно перевел разговор на другое:
– Читал ваши сочинения. Мне нравятся. Много есть смешного.
Я тоже читал его произведения: манифесты, рескрипты и прочее. Но мне они не нравились, хотя в них было еще больше смешного, чем в моих рассказах.
Конечно, я не сказал этого вслух, но про себя подумал: «А что, если поговорить с ним о делах российских совершенно откровенно, по душам, без утайки, называя вещи своими именами, критикуя все плохое и без уверток освещая все недостатки?».
Правда, для беседы с царем это была не совсем удобная тема, и от нее за версту несло бестактностью, но я подумал: «Мы здесь только вдвоем, нас никто посторонний не слышит, а если бы даже что-нибудь и вышло, то я могу от всего отпереться. Знать, мол, ничего не знаю, ведать не ведаю, а с царем беседовал только о жаркой погоде и о разведении шампиньонов».
Поди-ка потом докажи, что нет.
– Ваше величество! – воскликнул я в приливе какого-то неукротимого, неожиданно нахлынувшего экстаза. – Позвольте мне поговорить с вами откровенно!
– Сделайте одолжение, – спокойно сказал Николай, протягивая мне портсигар. – Вот скамеечка – присядем. Ну-с?
– Ваше величество! Конечно, не мое дело вмешиваться, но я должен сказать: с правительством у вас что-то неладное!
Он слегка поднял одну бровь и характерным, одному ему присущим движением потянул книзу ус:
– А что?
– Да как же! Неужели вы сами не видите, ваше величество?! Разве это министры? Дурак на дураке, жулик на жулике!
Он снисходительно улыбнулся в ус.
– Вы еще очень молоды, Аркадий Тимофеевич, чтобы судить их. Уверяю вас, это все достойные люди.
– Ну, полноте – достойные! Вся Россия стоном стонет от этих достойных людей. Думу они совершенно игнорируют, продовольствие расстраивается, армия воюет почти голыми руками, внутри страны все задавлено – народ ропщет – неужели вы этого не знаете?!
– Нет! – резко, почти грубо воскликнул он.
– Так знайте! – разгорячился и я в свою очередь. – Должны же вы знать об этом! Не забывайте, что вас называют Помазанником. Не зря же вас мазали, прости Господи!
– Конечно, не зря, – пожал он плечами. – Григорий Ефимович говорит, что на мне почиет благодать Божия.
