Мэй Харпер будет молчать.
Лили Роуз будет молчать.
Глава 13.
Когда мне было восемь лет, я причинила боль близкому человеку.
Это было начало весны. Плохо помню, что именно вызвало такую агрессию с моей стороны, что стало последней каплей, хотя день тот шел своим чередом. Знаю только то, что тогда я впервые проявила настолько сильные отрицательные эмоции. Впервые окунулась во временное забытье, амнезию, после которой меня попросили держаться подальше от человека, которому я всё доверяла, всё рассказывала. Он был мне нужен. Так необходим, что я попыталась поговорить с ним, но тогда его родители позвонили моим, нажаловались. И всё пошло по новому кругу. Опять врачи, психологи, даже полицейский в юбке, который просил меня больше никогда, не при каких обстоятельствах не приближаться к дому жертвы. Да, ему дали статус жертвы, словно я убийца. Но я была простым ребенком, затасканным по всевозможным больницам. Помню, я так сильно устала от этого. От того, через что мне пришлось пройти ещё в возрасте пяти или четырех лет, так что я… Кажется, я просто оставила попытки. Смирилась. Стала молчать, лишь бы меня оставили в покое. Да, именно так.
Кто-то громко хлопает дверцей своего шкафчика, что выдергивает меня из странного состояния, которое преследует меня с начала этого дня. Моргаю, с хмурым равнодушием смотрю перед собой, на гнетущую толпу подростков, что заплывает внутрь школьного коридора, разговаривая между собой. Их подошвы скрипят, каблуки стучат, смех и звонкий голос режет уши, но на моем лице сохраняется спокойствие. Парни осыпают меня какими-то словесными плевками в спину, в грудь, но это не влияет на мое состояние. Никак, что удивительно. Ощущение такое, будто мне всё равно. Хотя, оно так и есть.
Расправляю плечи, шагая вперед, и на этот раз не мне приходится уворачиваться от людей, а им отходить, чтобы дать мне пройти, потому что со своего пути я не схожу. Иду вперед, задевая всех плечом, слышу возмущенную ругань позади, но она не должна меня касаться. Помни: они никто. Иногда людям стоит притормозить. Они вечно куда-то спешат, а из-за спешки не успевают здраво оценивать свои мысли и действия. Мы существуем, выполняя все на автомате: на автомате принимаем мнение других за свое собственное, на автомате меняемся, подстраиваясь под тех, кого считаем лучше. Не желаю следовать за обществом, что без конца трактует мне правила этикета, нормы общения и манеры поведения в социальной жизни. Мне не нравится идея того, как кто-то будет навязывать мне свои мысли, которые в последствии люди слепо принимают за правила жизни. Давно ли окружающие прекратили думать своей головой? Меня должно это заботить? Казалось бы нет, вот только проблема в том, что существовать в этом обществе придется. Хочешь или нет. Для меня люди образуют одну серую дымку, теряя свою физическую тяжесть. Словно плыву сквозь них. Их сказанные вслух слова настолько похожи, что мои убеждения в их схожести между собой только растет. Люди — одно целое.
Поправляю ремень рюкзака, пытаясь сдержать тяжелый вздох, рвущийся из глотки, когда дорогу мне преграждает «золотой мальчик». Он выглядит не очень хорошо, как и пахнет. Кажется, погулял он вчера на славу, что нельзя сказать обо мне. Голова до сих пор раскалывается, а комок тошноты оседает где-то в груди, то увеличиваясь, то уменьшаясь в размерах. Першение мешает глотать воду во рту, чтобы избавиться от сухости, а давление в висках уже вот-вот сведет с ума. Но, несмотря на это, сохраняю внешнее спокойствие, подняв взгляд на парня, который нервно улыбается, переминаясь с ноги на ногу.
— Утро, Мэй, — странно, но я не испытываю к нему какой-то открытой злости, скорее простое раздражение, не более. Причард оглядывается по сторонам, здороваясь с проходящими мимо знакомыми, и вновь дарит мне свое чертово внимание:
— Ты вчера ушла, — да ты что? — Ушла… — повторяет, скользя языком по искусанным губам. Присматриваюсь. Что-то с ним не так, это явно видно, но не могу понять, в чем проявляется его «необычность». Слишком нервничает.
— Кто-то добрый тебе помог, да? — прячет потные ладони в карманы кофты, вцепившись взглядом в мое лицо. Смотрю в ответ, не боясь такого долгого зрительного контакта с отвратительным для меня человеком. Спасает то, что вокруг слишком шумно и многолюдно. Причард не может прибегнуть к физическому воздействию. Он хочет узнать, кто помог мне, чтобы обвинить того человека в проникновение на частную собственность? Если Пенрисса вывело из себя мое отсутствие под конец «вечеринки», то он вполне способен испортить моему «спасителю» жизнь.
— Я способна помочь себе сама, — тоном выделяю последнее слово, с угрозой сощурившись, ведь Причард неприятно смеется, качая головой:
