Вирус Тимохиса в школе все-таки кое-кого затронул. Самого Гуса Николая Яновича. Все зимние месяцы именно Николай Янович Гус, он один из всей школы, как дурак, по вечерам у себя дома пытался задом наперед сыграть хоть какое-нибудь произведение из тех, что прочнее прочного сидели в его памяти, в его узловатых пальцах. Но пальцы, как он ни бился, не могли играть ноты в обратном направлении, просто — не желали! Видимо, они вот уже больше полувека играли не ноты с листа, а — музыку. Как и тот контуженый слухач из послевоенного детства, и он ведь играл не по нотам, которых не знал вовсе, — по музыке… А Тимохис из Губахи? Он, значит, играл и играет только — ноты? Да ведь он же их тоже не знал… Стало быть, по-своему — знал. Пальцы знали, кисти рук знали: каждая клавиша — нота.
Но к самому Тимохису из Губахи прекрасные его руки словно и отношения не имели. Как какому-то механическому пианино, им было все равно в каком направлении играть, что туда, что обратно… Как ногам Гуса — что на работу идти, что домой… «Но все-таки, — продолжал рассуждать потрясенный Гус, — вот я же знаю, зачем иду в школу! Мне все же туда хочется идти. В школе ученики, я помню их уши и пальцы, они — мои ученики!..» Гус оглядел пустую дорогу и перешел наконец на другую сторону на красный свет светофора. Перешел и снова остановился, чтобы вспомнить о том, зачем он после работы хочет домой. А затем, что дома был его собственный старенький и любимый рояль, был кофе — сколько хочешь и любой крепости, коньячок, кое-какая закуска… Книги. Свои, живее живого, воспоминания. И огромный зоопарк под окном…
Вот что случилось: Гус понял Тимохиса из Губахи. У Славы Тимохиса своим было только прошлое. И оно оборвалось, сломалось, исчезло в один страшный миг. Тимохис хотел — туда. ЗА этот миг. Туда, где дядя Толя писал стишки и работал на Северной, и папа с мамой работали там же, ругались-мирились, дарили подарки, отчитывали за двойки-тройки, гордились его музыкальными успехами… просто — жили. ЖИЛИ. И все друзья-товарищи, и расстроенное фортепьяно, и кличка Мацарт, и вся Губаха, и парк Гагарина были свои. А смерти — не было. Вообще никакой смерти.
Руки Тимохиса, отматывая от конца к началу музыку, пытались отмотать время, туда — ЗА смерть, ЗА разлуку, к ЖИЗНИ.
А сам Гус?.. Он не просто так подхватил вирус Тимохиса, каждый день пытаясь хоть что-нибудь да сыграть вспять, к рождению, к НАЧАЛУ, а не к концу… Он бился над этой нелепостью, как давно ни над чем не бился. Ему чудилась в ней не просто «ловкость рук», а — тайна. Как в «Пиковой даме» Пушкина. В совершенно неузнаваемой, зеркальной музыке как будто тайна времени скрывалась… и тайна старости. Немного отмотать времени… Как после войны отматывали электросчетчик…
Снова ударил колокол. Все на той же ноте, с которой начинается траурный марш Шопена. «Конечно, Страстная пятница… день, когда Бог умер, и время остановилось…» — подумал Гус и поспешил к школе.
В этот день у Тимохиса не было занятия по фортепиано, был хор и сольфеджио. Гус, идя на перемене по коридору, встретил его и остановил:
— Тимохис, после хора зайди ко мне на минуту.
Мальчик пришел. И снова смуглая пятиклассница сидела за дальним роялем, а Тимохис почти так же смотрел в окно, как полгода назад. Гусу показалось, что время не то чтобы пошло вспять, но совершило магический круг… И это придало ему уверенности.
Окно на этот раз было открыто — к вечеру с небес брызнуло солнце, а в школе продолжали вовсю топить и, чего уж Николай Янович не мог терпеть, — стояла духота. Он внимательно посмотрел на Тимохиса. Тот подрос, из рукавов синего школьного пиджака торчали уже не только кисти рук, но и тощие запястья.
— Вот что, Тимохис, я дам тебе одну пьесу выучить, вне программы. Ее только в конце третьего класса ученики обычно разучивают. Это Иоганн Себастьян Бах. Называется «Сарабанда». Слышал о Бахе?
— Слышал, — ответил Тимохис. — Бах в переводе с немецкого значит «Ручей».
— Вот-вот. Ручей, — подтвердил Гус. — Выучи «Сарабанду», когда сможешь. Думаю, тебе особого труда не составит… Вещь, в сущности, несложная. Танец.
— Танец? — Тимохис не ждал, брови его поднялись.
— Старинный испанский танец, сначала народный, потом во дворцах всей Европы стали его танцевать… А Бах на его основе создал… — Гус стремительно сел за рояль. — Вот послушай.
Николай Янович сыграл «Сарабанду» почти до конца, остановился на полуфразе.
— Чувствуешь? Не просто танец, а как будто негромкий разговор между двумя людьми идет, и все вроде бы по кругу, по кругу, и так легко… но про что-то очень важное. Самое важное… Тема повторяется, но как бы вдруг подпрыгнет чуть-чуть и слегка изменится… Послушай…
Гус доиграл до конца.
Тимохис, как показалось Николаю Яновичу, слушал внимательно. И на руки учителя, пока тот играл, смотрел внимательно. Но потом снова повернулся к окну. Николай Янович расстроился.
— Что ты там разглядываешь? — спросил он ученика.
— Пальму.
Гус и смуглая девочка посмотрели туда, куда смотрел Тимохис.
