Ружье выпало из моих дрожащих рук, меня схватили, руки связали за спиной, крепко, какой-то проволокой. Потом меня отвели к джипу. Когда я шел, увидел в огне горящий алтарь, лик Спасителя на закопченной стене. В лицо мне пахнуло жаром. Вдруг мимо огня промчалась лань и исчезла во тьме, а поджигатели вздрогнули.
Нет, этого не было, они меня не били. Только сжимали за плечи. Толкнули меня в джип и повезли по сельской дороге. По бокам сидели двое, третий за рулем. Все молчали.
Доктор, я думаю, нет смысла рассказывать все дальнейшее в деталях. Через несколько дней меня из тюрьмы доставили в суд. За убийство одного и ранение второго поджигателя меня осудили на четырнадцать лет тюремного заключения. Для отбывания наказания меня перевезли в Забелу возле Пожар ев аца.
Адвокат? Нет, никто меня не защищал в суде. Моим защитником должен был быть Господь Бог, но я совершил преступление во имя Его. Моя совесть не была спокойна. Мне предлагали адвоката, как положено по закону, но я с ним не контактировал. Его помощь мне не была нужна.
Нет, это были не милиционеры, это были партийные активисты из нашего края, как собаки, послушно исполнявшие команды вышестоящих богоненавистников. Свои страшные дела они вершили под покровом ночи, чтобы скрыться в темноте, но от всевидящего ока Всевышнего скрыться невозможно.
И потянулись мои тюремные дни. Меня зачислили в категорию самых опасных преступников, наряду с врагами государства, уголовниками-рецидивистами и монструозными убийцами. Содержали меня в камере-одиночке, к чему мне было, как вам известно, не привыкать. Сырость и тоску в четырех стенах мне уже довелось испробовать и в Варне, и в Банице, и в Маутхаузене.
Но все же пребывание в Забеле далось мне тяжелее предыдущих, ведь здесь я был убийца, а там невиновный человек. Вначале мне были запрещены передачи и свидания.
В камере я часами мог сидеть неподвижно на кровати, уставившись в серые бетонные стены. С крестом перед глазами я молился Богу, умоляя сохранить мне рассудок. Иногда, заложив руки за спину, я вышагивал от стены до стены, три шага туда, три – обратно. То мне казалось, что стены сближаются, чтобы раздавить меня, то что раздвигаются до бесконечности.
Мысль о том, что я – убийца, давила на меня постоянно. Я убил человека! Зачем я совершил преступление? Мог ли я его избежать? Мог ли не оказаться рядом с храмом в решающий момент? На этот и подобные вопросы у меня не было ответов. Мог ли я обуздать свои чувства в ту страшную минуту и спокойно смотреть, как святыня превращается в пепел? Нет, это уж точно было невозможно для меня. Я действовал бесконтрольно, все случилось не по моей воле.
Простит ли меня когда-нибудь Господь за то, что я взялся за оружие и посягнул на чужую жизнь? Пусть даже этот человек сжигал церковь! Кто мне дал право судить? Имею ли я право рассчитывать на милость Господа и Его прощение? Я же не религиозный фанатик, который считает себя вправе убить любого, кто не разделяет его веру и убеждения! Нет, конечно, нет. Я содрогаюсь от одной такой мысли. Но что же я такое? Как себя определить? У меня не было объяснения своему поступку.
Мне было жаль погубленную молодую жизнь, я узнал, что парню едва исполнилось двадцать лет, моя рука обрубила нить его жизни. Я чувствовал, что моя камера пахнет его кровью, она буквально провоняла ею. Каждую ночь его тень сновала рядом со мной. Мне казалось, он протягивает руки, чтобы сомкнуть их на моей шее.
Доктор, трудные мысли и чувства меня раздирали в камере-одиночке. Я был распят между своими жизненными принципами и тем, что я совершил. Я каялся и стыдился своего преступления, и вместе с тем я им гордился.
Вы спрашиваете, как это возможно? Да, состояние моей души в то время непросто объяснить. С одной стороны, мне было стыдно из-за того, что я теперь считаюсь убийцей, с другой стороны, я чувствовал гордость за то, что с оружием в руках встал на защиту веры и Господа. Можете себе представить, каково человеку, когда его обуревают столь противоположные чувства?
Иногда ночью я слышал чьи-то шаги перед дверью камеры, осторожные, едва слышные. И тогда мне казалось, что это пришла моя мать, тогда она все еще была жива. Я чувствовал, что ко мне приходит женщина, которая когда-то провожала меня в страшные места истязаний и ждала меня оттуда живого, которая при моем отъезде и возвращении рыдала от жалости или лила слезы радости. А сейчас, здесь, в ужасе моего одиночества, эта же женщина, моя мать, тихо проходит мимо меня, своего сына-убийцы! Женщина, чье сердце и так разрывается от боли много лет. В кошмарном ночном бреду я слышал ее голос и вел с ней беседу:
– Господи, сынок, что же ты наделал?!
– Я должен был, мама!
– Кто тебя заставлял, разве должен был ты проливать чужую кровь? Ты хоть понимаешь, несчастный, что ты натворил?
– Знаю, матушка! Но по-другому я не мог поступить.
– Тот, кто совершил против Господа великий грех, перед Ним будет и ответ держать.
– Да, матушка.
– Так кто же тебе дал право судить его, горе мне, несчастной?!
– Не знаю, матушка.
