Когда я пришел в себя, оказалось, что я в бараке лежу на нарах. Нам объявили, что наказаны все, поэтому на три дня отменяется горячее питание, будет выдаваться только по куску кукурузного хлеба, а мне вообще запретили прием пищи. Но я пережил и это.
Каким образом? Что вам сказать? Я был тогда в расцвете сил, имел волю к жизни, а главное, Всемогущий не дал мне погибнуть. Если бы не так, кто бы сейчас вам вещал?
Что-то я сегодня разговорился. Похоже, доктор, эти мои сказания служат отличной терапией. Конечно, наряду со всем, что вы для меня здесь делаете.
В моей памяти, доктор, многое перепуталось, иногда я не в состоянии придерживаться хронологии событий. Кроме того, у меня не хватит времени рассказать вам обо всем в своей жизни с деталями и подробностями. Я говорю только о тех событиях, которые могли хотя бы в общих чертах написать картину нашей лагерной жизни.
Передачу нам выдавали по средам, и этот день был праздником для нас. Те, кто получал передачи, делился с теми, у кого их не было. Каждую среду перед воротами лагеря выстраивались длинные очереди женщин и мужчин со свертками и узелками. Мы, драгачевцы, тоже их получали, но не все. Мне иногда привозили посылки мои племянники и племянницы, бывало, что и кто-то из односельчан. Больше всего мне посылал Янко Попович из Тияня, чей дом я спас от пожара. Все, что мне передавали, я делил с больными и теми, кто ничего не получал.
До какого цинизма дошли наши мучители, говорит тот факт, что они принимали посылки и для тех, кого уже не было в живых! Эти продукты Вуйкович отдавал на съедение свиньям или надзирателям и охранникам. Например, передачи для Михаила Чекеревца из Дучаловичей и Светолика Суруджича из Горачичей приходили каждую неделю, хотя они давно уже были мертвы. Комендатура лагеря об этом не извещала родственников, и несчастные отрывали от себя последнее, чтобы собрать посылку.
Дни мои и ночи проходили в ожидании отправки в Яинцы под дула автоматов, так как мне присвоили первую категорию. Я знал, что Вуйкович помнит обо мне и непременно мне отомстит. В лагере делалось все, чтобы убить в заключенных желание жить, перед тем как нас уничтожить, нас хотели превратить в безмолвную скотину. Во дворе стоял фиакр, на котором иногда ездили управляющие, а как тягловую силу использовали заключенных. Помню, как-то в коляску уселись Крюгер, Зуце, Бане, Кадровик и один эсэсовец, а впрягли в него четверых заключенных: Бошко Рудинца из Горни-Дубаца, Еротия Шулубурича из Лисы, Милоша Брочича из Гучи и меня. Вожжи держал один из охранников, занявший место кучера. Он начал хлестать нас кнутом, но мы были слишком слабы, и фиакр не трогался с места, пришлось добавить в упряжку еще двоих, уже не помню кого. Наконец, под удары кнута, шестерка заключенных тронулась с места. Смеялись и те, кто сидел в коляске, и те, кто с удовольствием созерцал это зрелище. Нас погнали бегом, а Крюгер кричал в восторге: «Охаживай попа, он самый сильный!»
Я молчал и тянул, не чувствуя себя униженным. Порядочного человека не могут унизить мерзавцы. От кучера больше других доставалось мне и Еротию, так как мы были к нему ближе всех.
Я тянул повозку и шептал:
Но скоро, доктор, пришел для нас, драгачевцев, черный день. Было это 30 сентября 1943 года. Накануне незадолго до полуночи мы содрогнулись от топота сапог, он раздавался в коридоре громче обычного. Шаги остановились перед нашей дверью, которую до этого пропускали. Неужели пришел и наш черед шептались мы. Послышался скрежет ключа в замке и бряцанье скобы. Радич надо мной спросил:
– Ты слышишь это, отец?
– Слышу, – тихо отвечал я.
Все уже проснулись, тихий шепот звучал все громче. Черный призрак смерти распростер свои крыла над нами. Дверь распахнулась, на пороге появились Крюгер и Вуйкович, а в такое время они приходили вместе очень редко. За ними вошли два эсэсовца, вооруженные автоматами, замыкающим шел надзиратель Лале. Все вскочили, только я оставался лежать.
– А ты, поп, чего ждешь? – закричал Вуйкович. Тебе еще хочется спать?
– Я болен, не могу встать, – ответил я ему.
– Сейчас мы тебя быстро вылечим, больше ничего болеть не будет, – сказал Вуйкович и дал знак надзирателю ударить меня палкой.
Стало тихо. Я встал. Крюгер со списком в руке и с парабеллумом прохаживался взад-вперед. Сотня пар глаз следила за ним, сотня сердец отчаянно стучала.
– Кого назову, пусть возьмет вещи и выходит в коридор, – спокойным голосом произнес Крюгер.
Перекличка началась. После каждого имени Крюгер, как и всегда, останавливался и смотрел прямо в глаза обреченного. Уже после первого десятка имен стало ясно, что всех нас, драгачевцев, посылают на смерть. Осужденные, с побледневшими лицами, прощались с теми, чьи имена еще не прозвучали.
