– Быстрее! Быстрее! Здесь не место прощаться, сделаете это там, где следует! – кричал Вуйкович, приказывая экзекутору Лале пустить в ход свою палку.
Палки заходили по нашим спинам. Когда назвали Николу Лазаревича из Турицы, он не сразу отозвался, и Вуйкович заорал на него:
– Чего ждешь, скотина?! Выходи!
Благое Раич, сапожник из Гучи, застыл в дверях, словно передумав. Вуйкович подошел к нему, ударил и крикнул:
– Что, не хочется уходить? Хватит копаться!
Еще пятнадцать имен, и я наконец услышал свое.
Взял свои тряпки и двинулся к дверям. Передо мной возник Вуйкович:
– Ну что, поп? Пришел и твой черед. Теперь тебе и Бог не сможет помочь.
– Кто надеется на Бога, тому ничего не страшно! ответил я. – Божью помощь восхваляю, слово Его.
– Больше не сможешь болтать! – крикнул он и ударил меня.
– Вознесся Ты, Господи, выше неба! По всей земле воссияет слава Твоя! – воскликнул я, выходя.
– Уведите собаку, – вновь заорал Вуйкович, – не хочу больше слышать, как он гавкает.
В коридор вышли и остальные. Когда нас скопилось человек пятьдесят-шестьдесят, перекличка закончилась. Из Драгачева оказались не все, не хватало человек пятнадцать. Я сразу заметил, кто отсутствует. Не было среди нас Янко Вуичича, Милисава Илича, Милоя Елушича из Граба, Воислава Божанича из Гучи, Радича Пайовича из Турицы и еще десятка других. Мне было неясно, по какому критерию нас отобрали на расстрел. К нам присоединили еще двадцать человек и всех вместе заперли в помещение номер девять. Мы хорошо знали предназначение девятого номера – это было преддверье смерти. В нем приговоренные к расстрелу проводили свою последнюю земную ночь. Это был еще один способ подавить волю заключенных. Они хотели, чтобы от момента приговора до его исполнения прошло как можно больше времени, чтобы жертвы проводили эти часы глаза в глаза со своей смертью. Нам было понятно, что это – последняя ночь нашей жизни, и сколько бы она ни длилась, день наступит непременно.
Да, точно. Для меня эта ночь не стала последней, доктор. Иначе кто бы вам все рассказывал сейчас? А как мне удалось выжить, это я изложу, когда наступит время. Сложись по-другому, я бы не лежал на больничной койке, а мои бренные останки уже пятьдесят лет почивали бы в общей могиле в Яинцах.
Среди нас были и молодые люди, сыновья тех, кто во время Первой мировой мучился со мной в болгарском лагере. Там перед гибелью маячило лицо палача, коменданта лагеря Атанаса Ценкова, а здесь свои палачи, Крюгер и Вуйкович. Всех их роднит ненависть к людям и к самому Богу. Ведь кто не любит людей, тот не любит и Бога.
Та ночь с тридцатого сентября на первое октября 1943 года в барачном отсеке номер девять концентрационного лагеря в Банице была ночью отчаянья и страха. Самая тяжелая ночь в моей жизни, не потому, что я ждал смерти, а потому, что я сопереживал людям, мне казалось, что завтра меня расстреляют не один, а пятьдесят раз.
Той ночью на плечах моих друзей я видел не головы, а черепа. В помещении не было нар, оно не было приспособлено для сна, это был зал ожидания перед отправкой на смерть. К чему отдыхать, когда тебя ждет вечный покой. Было очень душно, мы задыхались, но не смели открыть окна. Умирали от жажды, но воды нам не давали. Лица людей приобрели землистый оттенок. В глазах каждого гнездилась черная птица, предвещающая конец нашего земного существования.
Мне было хуже всех, потому что все ожидали от меня каких-то важных слов, которые облегчат их последние страдания, вселят надежду. А что я мог сделать? Что им сказать? Какую надежду им дать? Сейчас любое слово было излишним. Особенно для тех, кто верил, что со смертью для человека кончается все. Тем, которые думали иначе, было легче.
Одни стонали, другие неслышно плакали, некоторые безумным взглядом смотрели через окно в ночь, самые малодушные рвали на себе волосы и били себя в грудь. Были и такие, немногочисленные, что оставались совершенно спокойными, они словно превратились в каменные фигуры. Помню, Десимир Василевич из Турицы долго сидел неподвижно и смотрел в пол, сжав голову руками. Рако Новакович, сапожник из Гучи, и Милисав Кованович из Рогачи, онемев, замерли у стены, они казались совершенно равнодушными к тому, что нас ожидало.
Некоторые подходили ко мне и без слов смотрели в глаза, а я не знал, что им сказать. Во мне возникло чувство вины, словно я – причина нашей общей трагедии, будто я вынес им смертный приговор.
Почему? На этот вопрос я и сейчас не могу дать вам ответ. Я его не знаю. Может быть, дело в том, что они считали меня человеком, который укажет им путь к спасению, а я был таким же беспомощным, как и они. Единственно, что я, наверное, больше них надеялся на Господа, твердо верил, что Он бдит над нами.
Ночь протекала. Полночь уже была позади. Впереди нас ожидало утро, когда послышится звук ключа в двери и нас, как овец, выгонят на заклание. Лунный свет проникал через окно, была полная луна.
