Некоторые из нас вступили в драку с ними, началась свалка. Мы выкинули их наружу. Продолжили петь во все горло свою последнюю песню. Вскоре появились эсэсовцы с автоматами, за ними Крюгер и Вуйкович, с вытаращенными от бешенства глазами. На минуту они остановились, видимо, ничего подобного раньше здесь не случалось. А мы и дальше пели, не обращая на них внимания, как будто мы празднуем день святого Николы, святого Йована или святого Аранджела.
Тогда посыпались удары. Нас избивали, выкрикивая: «Вон! Вон отсюда!» Нас пытались вытолкать за дверь, а мы упирались, не сдавались. Им с трудом удалось выпихнуть нас в коридор. Проволокой связали всем руки за спиной, а потом соединили по два-три человека. Меня связали с Михайло Раденковичем и Милутином Гавриловичем. Так затянули, что проволока впилась мне в тело до крови. Вуйкович подошел ко мне, ухватил за бороду и сказал:
– Твоих рук дело. Животное! Скотина! Пришел черный день для тебя. Сейчас под Авалой будешь петь, сколько хочешь.
– Я своего конца не боюсь, а вот твой последний день будет гораздо чернее, тебя ждет ад! – ответил я ему спокойно.
Он ударил меня по лицу и отошел. Нас повели по коридору к выходу из барака, где уже ждали грузовики, крытые брезентом. Рассветало, небо розовело, начинался прекрасный осенний день. Нас, связанных, было не просто запихнуть в грузовики. Охранникам приходилось поднимать нас и засовывать под брезентовые крыши. Грузовики подгоняли вплотную ко входу, чтобы все происходило неприметно. Особенно намучились с нашей тройкой, так как Михайло упорно падал и отбивался.
Заполнив один грузовик, подогнали следующий, когда все были внутри, опустили брезент. Все заключенные из девятого номера, кроме пятнадцати оставшихся в бараке, поместились в два грузовика. Рядом с грузовиками стояли автомобили для сопровождающих и джипы с эсэсовцами из расстрельной команды. С нами ехали Крюгер и доктор Юнг, который, как я узнал позже, всегда присутствовал на казнях. Вуйкович должен был только проверить списки и проводить нас. Пока нас поднимали в грузовики, он подошел ко мне, цинично усмехнулся и сказал Крюгеру:
– За этим зверем особенно присматривайте. Пусть долго не мучается.
– Умереть за Бога и справедливость – не мука, ответил я ему.
– Тем лучше, поп, – сказал он и махнул рукой, чтобы мы уезжали.
Я видел, как тронулся первый грузовик. Охранники открыли ворота, и колонна двинулась. После того как брезент опустили, мы оказались в полумраке, тесно прижатые друг к другу Несмотря на прохладу осеннего утра, внутри было жарко и душно. Связанные проволокой, мы стояли, как статуи.
Раздался свисток, мотор загудел, тела закачались, людская масса шевелилась и стонала от боли. Сквозь окошко мы видели в кабине водителя физиономию Крюгера в очках, ему больше нравилось ехать с нами в грузовике, чем в легковом автомобиле. Перед глазами у меня стоял Вуйкович, довольно потирающий руки, как человек, завершивший важную работу. Вот он дает знак рукой, словно говорит: «Двигай!»
Я не сказал вам, что во время погрузки Богдан Прокович из Турицы плюнул Крюгеру в лицо, тот схватился за пистолет, чтобы убить его на месте, но Вуйкович его остановил со словами:
– Оставьте его сейчас. Пусть ему там, на горе, выстрелят прямо в голову, а не в грудь, чтобы разлетелся на части его коммунистический череп.
Крюгер с этим согласился и удовлетворился несколькими пощечинами. Уже из грузовика Богдан крикнул ему:
– Придет и твой час, собака!
– Моего ждать много лет, а твой последний час уже сегодня! – выкрикнул душегуб, выпучив глаза.
Грузовик ехал быстро, на поворотах его заносило, и мы бились друг о друга. Проволока все больше врезалась мне в руку, к которой были привязаны Михайло Раденкович и Милутин Гаврилович. Все молчали. Вдруг кто-то проговорил:
– Везут нас, как скотину на бойню, а мы молчим.
– Богдан им за всех нас сказал, что требовалось.
– Надо было и нам высказаться.
– Их преступления видит Тот, Кто на небе.
– А что нам толку от Него?
– Мы не скотина на заклание, а святые жертвы, это будет стоить им головы.
– Мы этого уже не увидим.
– Не увидим мы, увидят другие.
Опять наступила тишина. Слышалось только, как кто-то стонет. Грузовик, погромыхивая, ехал все быстрее. Стало невыносимо жарко, капли пота текли по моему лицу, а я не мог их вытереть связанными руками. Кто-то крикнул:
– Люди! Что угодно, только не молчите!
– Давайте причитать!
– Давайте петь!
– Были бы мы овцы, сейчас бы блеяли от жажды!
– Были бы мы коровы, сейчас бы ревели!
– Хватит! – Это крикнул кто-то из кабины и ударил по кузову.
– Заткнись, гад! Скотина! – Ответил ему кто-то из наших.
– Мы умираем от жажды!
– Помочись в ладони и пей!
– Не могу, руки связаны!
– Сколько от Баницы до Яинцев?
– Как от Горачичей до Придворицы.
– Хоть бы никогда не доехать!
Люди вновь замолчали, только некоторые продолжали говорить. Но через несколько минут замолчали все. Каждый хотел остаться наедине с собой, чтобы подвести жизненные итоги. Каждый погрузился в броню своего отчаяния. Больше не было сил о чем-то говорить. Из спекшихся губ не выходило ни слова.
