– Считай, святой отец, что ты уже умер, только не попал в эту яму. А я тебя сейчас поднял из мертвых. Я пошлю тебя туда, где душа расстается с телом постепенно, очень медленно, пока не превратится в дым и через огромную трубу устремится в рай на небеса.
Он схватил меня и оттолкнул, потом приказал двум солдатам увести меня. И крикнул вслед:
– А сейчас смотри, как твои односельчане умрут господской смертью, ты им потом не раз позавидуешь!
Позвал Чарапича и сказал ему:
– Отправь этого как можно скорее с первой партией.
– Господин управляющий, новая группа отправляется через два дня.
– Потрудись создать все условия при перевозке.
– Хорошо, шеф, будет, как вы скажете.
Видите ли, доктор, этот гад передумал и поспешил в Яинцы, чтобы в последнюю минуту выдернуть меня из группы осужденных и послать туда, где мне предстояло умереть в страшных муках. Никак не хотел простить мне, что я отказался его исповедать. А я той ночью в тесном карцере мог выбирать между нечестной жизнью и честной смертью. И, как вы знаете, я выбрал второе. Я уверен, что если бы я согласился, он раньше или позже отпустил бы меня домой.
Но вернемся к страшному дню 1 октября 1943 года в Яинцах. Все было готово к расстрелу. Знаете, доктор, что для меня даже сейчас, спустя пятьдесят лет, больнее всего? То, что все мои земляки видели, как Вуйкович меня освободил, и умерли с подозрением, что я совершил что-то бесчестное, за что мне подарили жизнь. Эта мысль до сих пор не дает мне покоя. Как сейчас помню их глаза на землистых лицах, глядящие прямо на меня, кого они считали честным человеком, верили больше других, и который их так разочаровал.
Я крикнул Вуйковичу:
– Верните меня к этим людям, я хочу умереть вместе с ними.
– Что ты говоришь, поп!? Хочешь с ними умереть?! Кто ты такой, чтобы выбирать, когда и с кем тебе умереть?!
– Не хочу уходить от них, – настаивал я.
– Здесь я решаю, кто, когда и как должен умереть. Ты умрешь так, как ты заслуживаешь.
Думаете? Думаете, что эти мои слова убедили людей, что я не совершил ничего позорного? Не знаю, может быть. Вуйкович повернулся и пошел к лимузину. Потом обернулся и крикнул Чарапичу:
– Отправьте его в лагерь первым же пустым грузовиком!
Шофер открыл ему дверцу, он сел в лимузин и укатил. Он, конечно, был страшно доволен, что в последний момент успел меня избавить от расстрела.
Офицер дал команду прицелиться. Солдаты взяли ружья наизготовку. И тут опять случилось непредвиденное. Перед тем как раздалась команда стрелять, кто-то крикнул:
– Боже, видишь ли Ты это?!
Вдруг Радосав Сретенович и Милутин Гаврилович прыгнули в ров. Юнг подошел к ним и дважды спустил курок.
Только после этого раздалась команда «Fojer!». И грянул залп из десяти ружей. Десять тел содрогнулись и рухнули, кто на землю, кто в ров. Все повторилось еще несколько раз. Падали, как скошенная трава, как полевые цветы, как зрелая пшеница на наших полях в Драгачеве. Один за другим, старики, зрелые мужчины и юноши в расцвете молодости.
Когда пальба утихла, Юнг в каждого, кто еще шевелился, выпустил пулю из пистолета. Возле одной жертвы он задержался дольше и не отошел, пока не покончил с ним. Я не мог видеть, кто это был.
После Юнга за дело взялись солдаты. Все тела сбросили в яму, полили известью и стали засыпать ров землей. Эсэсовцы отложили оружие, уселись на скамейки рядом с бараками, закурили и начали рассказывать что-то смешное. Чарапич потрепал их по плечу, что-то сказал, вероятно, поблагодарил за хорошо сделанную работу.
Меня посадили в пустой грузовик и повезли обратно в Баницу. В грузовике я был один. Все еще со связанными руками, я лег и вытянулся на полу кузова. На проселочной дороге страшно трясло, пока мы не выехали на асфальт. Я думал о товарищах, с которыми этим грузовиком я ехал на казнь, а сейчас возвращаюсь без них. Неисповедимы пути Господни, доктор! Я плакал, как ребенок. Их замученные тени были рядом со мной. Мой плач перешел в рыдания.
В лагере меня отвели в камеру, вероятно, по приказанию Вуйковича.
Вам пора идти? Ну и хорошо. Сегодня я что-то много говорю. Когда будет время, вы приходите, я вас жду, пока меня отсюда не отнесут на погост. Шучу, вам еще долго, доктор, предстоит слушать старого болтуна.
Знаю, что нелегко, доктор, каждый день такое слушать, но вы ведь сами этого хотели. Если бы вы знали, что вам предстоит услышать, может, вы бы и не стали связываться со мной. Хорошо, если это не так. Тем лучше.
Как я себя чувствую? Может быть, оттого, что меня переполняет желание рассказать вам все до конца, я совсем не думаю про болезнь. Она уходит на второй план. Но вернемся туда, где мы остановились в прошлый раз.
А было это в тюремной камере. Охранники сняли проволоку с моих рук, принесли еду, как и всякому другому заключенному: кусок кукурузного хлеба и порцию баланды. Вот и весь обед. Хлеб я припрятал до вечера. От моих первоначальных восьмидесяти килограммов с лишком осталось менее сорока.
