То, что русские, тайком от эсэсовцев, контролировавших работу, оставили меня в стороне, спасло мне жизнь. Сейчас я расскажу, как именно. Вскоре появился доктор Паджан, словенец, лагерный врач, которому один из русских что-то сказал. Он посмотрел на меня и велел испанцам отнести меня в лагерный госпиталь. Этот добрый человек спас многих, его светлый образ я до сих пор храню в своем сердце. Насколько я знаю, он в конце концов и сам пострадал, когда стало известно о его помощи заключенным.
В больнице доктор Паджан делал все возможное, чтобы поправить состояние моего здоровья. Через несколько дней я вышел из нее, и меня снова отправили на работу в Wiener Graben. На мое счастье, капо Фогель там больше не появлялся, а то бы он точно убил меня, как только увидел.
Пока мы трудились внизу, эсэсовцы наверху соревновались, кто больше заключенных побьет камнями сверху. В руках у них были бутылки с пивом (говорили, что за пиво платит тот, кто займет последнее место в соревновании), и они хохотали в голос. Поднимаясь наверх с грузом за плечами, я это видел собственными глазами. Пьяные, они стояли на самом краю, и перед каждым была груда камней. Носком сапога они сбрасывали по одному камню вниз, чтобы он попал в ползущих наверх или в работающих внизу.
Представьте, доктор, какое действие может иметь камень в несколько килограммов, сброшенный с высоты ста пятидесяти или двухсот метров! Пока я наверху выгружал свой камень, я видел, как они каждый раз смотрели в бинокль вниз, подсчитывали убитых и результат записывали в блокнот. Один из камней попал прямо в голову Радосава Джуровича из Гучи, когда он трудился на дне каменоломни. Значит, за его голову кто-то из немцев получил бутылку пива! Вот сколько стоила наша жизнь в лагере! Мертвого Радосава подняли наверх и увезли в крематорий.
Зимой мы работали до пяти, а летом до восьми часов. Возвращаясь в лагерь, каждый из нас должен был прихватить с собой камень весом не менее пяти килограммов. Люди, которые едва держались на ногах, усталые и голодные, должны были таскать и этот дополнительный груз. На тележках мы везли своих погибших и раненых товарищей. Во время ходьбы мы должны были петь, каждый рабочий отряд имел свою песню, которую выбирал командир отряда. Мы пели песню «Прилетела птица», чьи слова на немецком мы обязаны были знать наизусть. Сначала мы даже не понимали, что они означают. Говорили, что наш бригадир посвятил эту песню женщине, которую любил. Я до сих пор помню начало этой песни:
«Ein Vogel ist vorbei geflogen
Wann mit dir war ich zusamen…»
Представьте колонны рабов, которые несут камни и поют! А шарфюрер покрикивал, чтобы шли быстрее и пели громче. Как-то раз в колонне рядом со мной шагал еврей, который был широко известен в лагере силой своего духа и готовностью прийти на помощь каждому. Все звали его просто Симон. Сразу скажу вам, о ком идет речь. Это известный «охотник за нацистами», Симон Визенталь. Позже я еще расскажу вам о нем. В тот день он предложил нашей колонне не петь, а орать, это принесло свои плоды – после такого бригадир был доволен, когда мы тихонько напевали.
У ворот нас вновь встречали женщины, играющие на скрипках. Их игра и наша песня соединялись в плач страдальцев. Затем на «апельплаце» начиналось новое мучение. Перекличка длилась бесконечно, и мы, обессиленные и голодные, должны были стоять во время нее часами, а если кого-то не хватало, то она затягивалась до полуночи. Зимой все это происходило при ледяном ветре, морозе и снегопаде. На перекличке должны были присутствовать все: живые и мертвые, больные и обессиленные. Мертвых проверяли под конец. Если кому-нибудь из начальства захочется песен – грянет хор в тысячу глоток. Случалось, что начальник был недоволен исполнением, тогда песню повторяли один или несколько раз.
Только когда число заключенных сойдется, живые расходились, больных уносили в госпиталь, а мертвых – на сожжение. Звучала команда: «Уборщики трупов, к воротам!» И колонна лагерников с телами умерших отправлялась в крематорий. Покойника обычно уносили вдвоем. В бараке нам тоже не было покоя. Случалось, что после ужина (если удалось что-то приберечь на ужин) звучала команда приниматься за уборку помещений, а это могло затянуться до глубокой ночи. Надо было отскребать пол, вытряхивать постель, истреблять паразитов, мыть миски, параши и окна.
Особенно тяжело приходилось утром, когда мы узнавали, что нам опять предстоит работа в каменоломне. Этого места все боялись как ядовитой змеи, как страшного дракона, который не может насытиться нашими жертвами. В его пасти закончили многие, одни насильственно, другие добровольно. В течение 1944 года было особенно много случаев, когда заключенные, доведенные до отчаянья, лишали себя жизни, прыгнув в пропасть. Надзирателям это не понравилось, поэтому они написали предупреждение: «Категорически запрещается прыгать в каменоломню». Даже это нам запрещалось! Они предпочитали сами убивать нас.
