На мои глаза, доктор, наворачивались слезы, а душа моя трепетала и плакала. Но я продолжал читать молитву, самую странную из всех, прочитанных мною когда-либо. Молился я шепотом, либо мысленно, руками мне было запрещено двигать, так что я не мог даже перекреститься. А я шептал, будто я в божественном храме, а не во вражеских застенках, да простит меня Бог. В какой-то момент мне показалось, что передо мной святой алтарь, а не столик со светящимся черепом.
Все то время, что я молился про себя, я знал, что за мной следят чужие злые глаза, ждут, что я сделаю хоть одно движение, но я не шевелился, стоял спокойно, смотрел туда, куда мне было дозволено. Вражеских глаз я не видел, но их взгляд на себе ощущал постоянно.
Ночь истекала, наверное, уже минула полночь, я мог распознать это только по биению сердца. Над моей головой вместо неба со звездами, по которым я мог бы определить время, был каменный потолок. Слова, адресованные Богу, были слышны только Ему. Никакие другие уши, недостойные этих слов, не могли их слышать.
Иногда в ночи мне чудилось, что в камере звучит голос Светомира. Мне казалось, что он вслед за мной повторяет слова молитвы. Мертвые уста моего товарища по мукам молились Богу. А когда, по моим ощущениям, прошла полночь, я перестал слышать его.
Нет, доктор, это не были видения. Я действительно слышал, как он говорит. Я не был в бреду, я был в полном сознании и здравом уме. Я помню, как послышались тихие шаги возле моей камеры. Кто-то подошел и остановился. Больше ничего не было слышно. Кто это был, обычный тюремщик или капо Айнцигер, а может быть, даже сам шарфюрер Редл? Я чувствовал, как через окошко чьи-то глаза буравят меня взглядом. Я ощущал дыхание этого человека в глухую ночь.
Я продолжал стоять неподвижно. Глаза в глаза со Светомиром. Мы вдвоем были сильнее наших врагов, потому что с нами, а не с ними, был Создатель. Если бы в этот момент я шевельнулся, сразу услышал бы скрежет ключа в замке. Но я не собирался доставлять им такое удовольствие.
Да, я помнил все, доктор. Я помнил главного предателя нашего народа Вуйковича, который в такой же темнице падал передо мной на колени и умолял спасти его душу, погрязшую в грехах. Но эти преступники ни о чем не просили, только приказывали, хотя их руки в не меньшей, а может, и в большей степени были замараны кровью невинных жертв. Настанет день, когда они упадут на колени перед Тем, Чья сила несоизмерима с моей, и будут молить Его проявить милость, я был в этом уверен.
Спустя какое-то время я услышал, как шаги удаляются от моей камеры. А Светомир и я все так же глядели друг на друга. Его мертвые уста произнесли:
– Зачем, отец Йован, ты поставил крест на мое чело?
– Здесь ему место.
– Ты уверен, отец?
– Да. Ты был набожным и богобоязненным прихожанином.
– Почему я и мертвый в тюрьме?
– Не ты мертвый, Светомир, это они – мертвецы.
Такие слова сказал мне Светомир Йовичич, крестьянин из Граба. Потом я уже ничего не слышал. В камере воцарилась тишина. Голова моя закружилась, я испугался, что сейчас упаду и когда меня найдут на полу, меня неминуемо ждет смерть. Я умирал от голода, с утра предыдущего дня я не съел ничего, кроме куска хлеба. Принесут ли мне еду или решили уморить меня голодом?
Дух мой по-прежнему не сдавался. Силу давал мне вид креста на лбу черепа Светомира. Голод, бессонница, изнуренность отнимали все больше сил. Я чудом держался на ногах. Был только вопрос времени, когда я упаду. Лицо мое освещал слабый свет лампочки в черепе Светомира. Мое изможденное лицо аскета наверняка было желтым в ее призрачном свете.
В этой камере я был лишен всего, кроме двух вещей: мне не могли запретить дышать этим сырым воздухом и читать молитвы про себя. Случайно взгляд мой скользнул выше светомировой головы, и я увидел рисунок, которого не заметил ранее. Рисунок был нечетким, и я всмотрелся в него пристальнее. Это был лик Пресвятой Богородицы! С младенцем на руках. Под ним была надпись: «Помоги, матерь Божья» на русском языке. Значит, это произведение русского заключенного, сидевшего в этой камере. Рисунок и надпись были выцарапаны каким-то острым предметом на бетонной стене.
Я бы не смог увидеть все это в темном помещении, если бы не дыра в затылке черепа, сквозь которую проходил слабый свет лампочки. Тонкий сноп света падал как раз на божественный лик.
Тронутый увиденным, я продолжал смотреть на изображение. Какова была судьба мученика, запертого в этих четырех стенах? За что его сюда посадили? Жив ли он еще? Сколько еще несчастных побывает здесь после меня? Все эти вопросы роились в моей голове. Ответов я не знал, но был уверен в одном: никто из пребывавших здесь ранее и никто из тех, кому это еще предстоит, не был и не будет подвергнут такой пытке – день и ночь смотреть на череп своего друга.
