В одной монографии по психопатологии дается следующее определение интеллектуального социопата, ведущим симптомом ментальной болезни которого является графомания, или на языке клинической психиатрии «письменная гиперпродукция»: зацикленность на одной и той же мысли на протяжении многих сотен страниц, непоколебимая уверенность в собственной правоте, часто он выдает свои патологические измышления за революционные открытия, — психопат не сомневается, что его работа опровергает все известные на данный момент представления о мире и творении, он уверен, что добрался до первопричин явлений, над которыми много столетий бились знаменитые исследователи, и ему открылась «истина в последней инстанции». Караковские тексты наводят на подозрение о клинической паранойе их автора, мало того, они целиком соответствуют определению графомании, — из трактата в трактат Карако развивает две-три идеи, пересказывая их на разные лады, так что создается впечатление, будто он просто меняет слова местами, сохраняя общую тональность непримиримой вражды с миром, его любимые слова: смерть, хаос, катастрофа, война, ненависть, женщина (в уничижительном смысле). Но было бы ошибкой и легкомыслием причислять его к когорте конченных графоманов и городских сумасшедших; да, как для заурядного академического мыслителя, он яростно непримирим, его неадекватность в том числе и по вопросам рас, — одна из причин, почему о Карако умалчивают во Франции, однако и заурядный псих, со своей стороны, не захочет иметь с ним дело: Карако максимально откровенен, его ничем не подкупишь, одержимость идеей «конца света» и «заката человечества» сближает его с религиозными фундаменталистами, и, вероятно, нынешние разборки мировых гегемонов с маленькой исламской сектой дали бы Карако очередной повод для антигуманных и неполиткорректных заявлений. Достаточно перечислить названия его работ, чтобы увидеть, как актуален он в настоящий момент и с какой проницательностью ему удалось поймать логику европейской истории: «Феноменология апокалипсиса», «Маршрут через руины», «Классы и расы», «Повиновение или рабство», «Могила истории».
Уже в 60-х годах, проживая во Франции, Карако негодует по поводу смешения национальностей и рас на европейском континенте. Примерно о том же писали Шпенглер и Эвола, однако Альбер не теоретизировал безудержно как автор «Заката Европы» и на нового сверхчеловека он мало надеялся, подмечая лишь то, что наблюдал самолично. Его раздражают арабы, негры, евреи, которые в разношерстном скопище заполоняют улицы крупных городов, ничем не отличаясь друг от друга. Мы полагаем, что пресловутый караковский расизм есть реакция на политику утверждения свобод «маленького человека», в своей посредственности. Мы полагаем, что пресловутый караковский расизм есть реакция на политику утверждения свобод «маленького человека», в гедонистической морали и ничтожестве стремящегося к такому признанию, о котором не могли мечтать ни гении, ни святые, ни выдающиеся завоеватели прошлого.
После смерти матери Карако пишет знаменитую «Post mortem», где детально документирует распад духа, принявшего смерть как единственное благо, на которое может рассчитывать мыслитель, отвергнувший религию, нравственность, заботу о будущем, окончательно убедившись в элементарной, но трудно приемлемой для человека истине: мир не стоит того, чтобы оставаться на стороне его защитников до мгновения естественной смерти, будь она от старости или болезней. «Post mortem» — исповедь подпольного пропагандиста онтологической ненависти, в ней Карако раскрывает истоки своей мизогинии, асексуальности и отвращения к плоти. Он называет себя кастратом, мужчиной, лишенным мужественности, что в общем не мешает ему отчаянно сопротивляться феминизации, — пасть до уровня женщины для него хуже озверения. Карако делится воспоминаниями о том, как мать отучала его от «вредных фантазий», как она отговаривала его от любви к самкам и дружбы с ними, ибо ничего, кроме корысти и денег, им не нужно, к тому же беременность и рождение ребенка — вещи, которым каждая женщина обязана приносить в жертву самца, мужчина не выйдет из-под власти матери, любовницы, жены, пока его помыслы и цели не распространяются дальше вагины, — места, откуда он когда-то вышел, и куда всегда будет стремиться вернуться. Отсюда болезненная зацикленность Карако на вопросах секса, обет целибата и гностическое убеждение в зле деторождения, зле семяизвержения, зле плотской похоти.
