Она была похожа на своего отца, она могла любые обстоятельства подчинить своему научному рвению.
Доктор Лиддел показывал нам, как препарировать лягушку – впрочем, я была слишком мягкосердечной, чтобы принять в этом участие, и стояла в стороне до тех пор, пока брюшко лягушки уже не было вскрыто, а сама она, вся в формалине, не приколота к лабораторному столу. Но даже и тогда я оставалась в сторонке, поднявшись на цыпочки, и издали смотрела, как он показывает Молли разные мускулы. Он показал ей, как другой стороной лабораторных ножниц снять кожу с лягушачьей головы.
– Пекторалис, – сказала Молли.
Он кивнул, вручил ей скальпель и стал указывать один мускул за другим. Потом они исследовали артерии и вены, потом органы – желудок, печень, селезенку и сердце.
Запах формальдегида плавал по комнате. Кончики пальцев Молли чуть дрожали, словно она слишком долго просидела в ванной. Но она низко склонилась над столом, прикусив губу и обвив ногой в сандалике ножку табуретки.
Интересно, подумала я, сколько раз Молли вспоминала своего отца, когда возилась с этой коллекцией. Интересно, что бы стало с ней, если бы она не умерла. Или если бы ее отец не умер.
Я видела ее ученым, который каждое лето проводит в поле, с огрубевшими коричневыми коленками, со следами комариных укусов на руках и ногах, неузнаваемо изменившуюся от сильного загара, с пятнами от химикатов на ногтях, с волосами, небрежно забранными сзади в хвостик. Зиму она проводила бы в лаборатории, склонившись над книгами и образцами. Конечно, она бы преподавала, как и ее отец. Хотя она-то не могла долго выносить уединения, обычного для лаборатории. Она бы шутила со своими студентами, задавала бы им каверзные вопросы, а потом молча ждала, давая им возможность подумать.
Но она бы щедро делилась с ними тем, что знала сама, высоко ценила бы их открытия. Я вижу, как она сходит с кафедры и расхаживает по рядам. Словно быстрая ласточка, бросая слово то тут, то там и покрывая доску своими маловразумительными каракулями.
Может быть, они отправились бы в весенний лагерь, на плодородную урожайную землю, и в темной маслянистой воде ручьев резвились бы рыбки. Конечно, она упаковала бы с собой корзинку, как для пикника: ореховое масло, сандвичи с вареньем, шоколадные чипсы и овсяное печенье, целый пакет яблок – и, само собой разумеется, бинокль, металлическая посуда для костра, сачки и другие принадлежности для ловли бабочек.
Интересно, подумала я, смогла бы Молли пережить тяжелые, голодные годы докторантуры. Думаю, что нет. Она никогда подолгу не сидит на одном месте, как и ее бабочки.
Думаю, она могла бы преподавать в Высшей школе, и тогда классная комната стала бы ее сценой. И я знаю, что ее ученики – и мальчики, и девочки – обожали бы ее. А как же иначе?
Коллекция бабочек сейчас лежит на стеклянном кофейном столике в моей гостиной – в память о Молли. Вечерами, покончив с дневными делами и вознаграждая себя чашкой шоколада и книгой, я всегда то и дело прерываюсь, и взгляд мой скользит к бабочкам, навечно застывшим в своем полуполете.
Моя дорогая леди Лазарус, можешь ли ты «поднять волосину и пожрать мужчину»? Если да, то «дорогой доктор» Дик должен быть первым.
