И квартира ее была удобна Филиппу Петровичу. Домик Пелагеи Ильиничны был одним из тех первых деревянных домиков, что пристроились к одиноко стоявшей здесь когда-то хибарке шахтера Чурилина, - весь этот район так и назывался до сих пор "Чурилино". Позади домика начиналась далеко уходящая в степь балка - тоже "Чурилинская". Район этот все еще считался глухим, - он и был глухим.
В тот грозный час июля, когда пришлось все-таки Филиппу Петровичу объявиться жене, Евдокия Федотовна заплакала, сказала ему:
- Ты старый, больной... Пойди в райком, поговори, - тебя ведь отпустят... Уедем в Кузбасс, - вдруг сказала она, и в глазах ее появилось то знакомое ему выражение, которое возникало, когда жена вспоминала о молодых годах, о хороших людях, о чем-нибудь близком сердцу. В Кузбасс эвакуированы были в дни войны многие донецкие шахтеры с семьями, среди них были друзья Филиппа Петровича, подруги его жены с детских лет. - Уедем в Кузбасс! сказала она так, будто сейчас в Кузбассе им может быть так же хорошо, как было когда-то здесь, на родине, когда оба они были юны.
Бедная женщина, - будто она не знала своего Филиппа Петровича!
- Не говори мне больше об этом. Вопрос решен, - сказал он, так строго глядя в молящие глаза ее, что ясно было: не потерпит он ни ее просьб, ни слез. - А вам здесь оставаться нельзя: мешать мне будете. И душа моя изболится, глядючи на вас... - И он поцеловал жену и долго не отпускал от сердца любимицу свою, единственную дочку.
Как и многие семьи, семья его выехала слишком поздно и вернулась, даже не достигнув Донца. Но Филипп Петрович так и не разрешил жене и дочери остаться вместе с ним: он устроил их на хуторе, подальше от города.
В течение трех недель, изменивших положение на фронте в пользу немецких армий, в областном комитете партии и в Краснодонском райкоме шла деятельная работа по пополнению подпольных организаций и партизанских отрядов новыми людьми. В распоряжение Лютикова тоже поступила большая группа руководящих работников Краснодонского и других районов.
В тот памятный день, когда Филипп Петрович простился с Проценко, он вернулся домой как обычно, - это был час, когда он возвращался из мастерских. Дети играли на улице, старуха спряталась от жары в полутемной комнате с закрытыми ставенками. Пелагея Ильинична сидела на кухне, положив одна на другую загорелые жилистые руки. Такая глубокая дума была в ее еще не старом миловидном лице, что даже приход Филиппа Петровича не сразу привел ее в чувство: некоторое время она смотрела на него и не видела его.
- Сколько лет живу у вас, а первый раз вижу, чтобы вы этак сидели, не хлопотали, - сказал Филипп Петрович. - Загрустили? Не грустите.
Она молча приподняла жилистую руку и снова положила ее на другую.
Филипп Петрович некоторое время постоял перед хозяйкой, потом тяжелой и медленной походкой прошел в горницы. Через некоторое время он вернулся уже без кепки, без галстука, в туфлях, но все в том же новом черном пиджаке поверх белой, с отложным воротничком рубашки. Большой зеленой расческой он расчесывал на ходу свои густые, с неровной проседью волосы.
- Вот что я хочу спросить у вас, Пелагея Ильинична, - сказал он, быстро разобрав все той же расческой свои короткие колючие усы на две стороны. - С того самого дня, как приняли меня в партию, - в двадцать четвертом году, по ленинскому призыву, - выписываю я нашу газету "Правду". И все номера сохранил. По работе она мне бывала очень нужна: доклады я делал, кружки политические вел... Сундук тот, что у меня в горнице, вы, может быть, думали, он у меня с барахлом? А это у меня газеты, - сказал Филипп Петрович и улыбнулся. Он улыбался не часто, и, может быть, поэтому улыбка сразу меняла лицо его, придавая лицу несвойственное выражение мягкости. - Что ж мне теперь с ними делать? Семнадцать лет собирал. Жечь жалко... - И он вопросительно посмотрел на Пелагею Ильиничну.
Некоторое время оба они молчали.
- Где ж бы их спрятать? - спросила Пелагея Ильинична как бы самое себя. - Их можно закопать. Ночью можно вырыть яму на огороде и прямо так, в сундуке, и закопать, - сказала она, не глядя на Лютикова.
- А если понадобятся? Могут понадобиться, - сказал Филипп Петрович.
Как он и предполагал, Пелагея Ильинична не спросила, зачем ему могут понадобиться советские газеты при немцах, даже лицо ее не изменило постороннего выражения. Она опять помолчала, потом спросила:
- Вы, Филипп Петрович, так давно у нас живете, ко всему присмотрелись, а я у вас спрошу: если бы вы зашли к нам в дом, зашли нарочно что-нибудь найти, заметили бы вы у нас на кухне что-нибудь такое особенное?
